Падение фракций в жерминале 1794 года1 явилось не просто победой революционного правительства над своими политическими оппонентами, но также и победой якобинской ортодоксии над еретиками и скептиками. С этого времени революционное мнение было столь же строго организовано и централизовано, как и революционное правительство Якобинское общество заняло место конституционной церкви в качестве государственной церкви республики и оказывало гораздо большее влияние на общественную жизнь, чем последняя. В ряды якобинцев входили все должностные лица и практически все политически активные члены государства. Их материнское общество и Париже являлось, даже в большей степени, чем Конвент, духовным руководителем Франции, а их местные филиалы формировали центры пропаганды и общественного влияния. Подобно коммунистической партии в России, они были жизненной динамической силой, стоявшей за политическим механизмом, и, подобно ей, их единство и власть происходили из веры в социальную философию, которая также являлась догматическим вероучением.
Главным представителем и оратором этого якобинского вероучения был Робеспьер, обязанной своим уникальным положением в государстве тем, что он отождествлял себя на протяжении всей своей карьеры с Якобинским обществом и якобинским духом. Он был папой новой церкви, и не было папы, который бы в большей степени решался отстаивать превосходство духовной власти. В противоположность другим революционным лидерам типа Мирабо, Марата и Дантона, он рассматривал революцию как, по существу, моральную и религиозную реформацию. Следовательно, он понимал, что недостаточно усвоить негативное отношение к религиозным проблемам. Старая религия прошла вместе со старым государством, и было необходимо дать конкретную и органическую форму духовным идеалам нового строя Конечно же, как мы уже видели, введение новой гражданской религии подразумевалось всем развитием революции со времен Гражданского статуса духовенства и праздника Федерации в 1790 году, но до сих пор ей не удавалось достичь ясного выражения из-за негативного антиклерикализма, который был общим и для жирондистов, и для эбертистов и который казался Робеспьеру не в меньшей степени, чем католикам и членам конституционной церкви, противоположным любым религиозным и моральным принципам. Фактически, с философской точки зрения, существовала небольшая разница между двумя школами революционной мысли. Единственным значительным революционным мыслителем, открыто исповедовавшим атеизм, был архиидеалист Анахарсис Клоотс, который утверждал, что вера в Бога фатальна для демократии, поскольку рабы Божьи никогда не будут свободны на земле Тем не менее вера Клоотса в человечество носила определенно религиозный характер, и он учил, что возрожденный род человеческий, нашедший центр в новой Франции, сам является божественным существом. «Les attributs d'une divinite fantastique appartiennent reellemert a la divinite politique. J'ai dit et je le repete que le genre humain est Dieu et que les aristocrates sont des athees»2.
Ясно, что в этом отношении нет ничего такого, что было бы несовместимо с идеей гражданской религии — действительно, она очень похожа на [религию] последующих организаторов теофилантропии и декадного (decadary) культа. Подлинный религиозный конфликт в рядах революционеров существовал не между атеизмом и теизмом, но между негативным деистическим рационализмом, обязанным преданностью Вольтеру и энциклопедистам, и мистическим деизмом Руссо, имевшим позитивную симпатию к христианским моральным идеалам. И как указывал в свое и интерпретации истории революции Буонаротти, ученик Бабёфа3, два этих религиозных идеала соответствовали двум противоположным концепциям государства и общественного строя, которые он определяет как строй эготизма и строй равенства. Таким образом, рационалистическое антихристианское отношение соответствует буржуазному либерализму, который приветствовал революцию как средство освобождения индивида от ига авторитета и традиции, в то время как позитивное религиозное отношение соответствует попытке осуществить посредством революции новый общественный строй, основанный на равенстве, другими словами, идеал общественной демократии.
В глазах Робеспьера и Сен-Жюста дантонисты и эбертисты в равной мере представляли этот принцип эготизма, который являлся родом социального атеизма, и теперь, когда они были уничтожены, путь для учреждения «республики добродетели» казался свободным. 18 флореаля (7 мая 1794 года) Робеспьер сделал свой большой доклад к Конвенту «Об отношении религии и морали к республиканским принципам»4, который является одним из наиболее значительных документов революционного периода. поскольку дает не только программу якобинской политики социальной реконструкции, но и внушительное изложение якобинского символа веры. Он начинает с набрасывания в общих чертах либерального евангелия прогресса, на котором основывались надежды революции. Для Робеспьера, так же как для Томаса Пейна и Вильяма Блейка, Французская революция была не просто политическим событием — она явилась кризисом всемирной истории, объявившим о рождении нового морального мира и возрождении человечества. Современная эпоха стала свидетельницей огромной революции в цивилизации, которая дала человеку господство над природой и расширила горизонт человеческого знания. Но до сих пор не существовало соответствующего прогресса в мире морали «В течение веков земля является уделом преступления и тирании, свобода и добродетель едва лишь на миг покоились на некоторых точках земного шара, и Спарта блеснула как молния во тьме». Но пришло время этому мерцающему свету расшириться в совершенный день демократии. «Все изменилось в физическом порядке вещей, все должно измениться в моральном и политическом порядке. Половина мировой революции уже свершилась, другая половина должна свершиться»5.
Какая причина стоит за этим неуравновешенным характером человеческого развития? Он вызван противоположностью человеческих страстей и эгоистических интересов моральному прогрессу. Короли не боятся науки н искусства. Но они боятся «строгих философов и защитников человечества». Истинными основаниями общества являются мораль и добродетель, однако существующие общества основаны на насилии и преступлении. Весь принцип монархии, по сути своей, аморален. Необходимой задачей, стоящей перед французским народом, является морализация государства, а революция — не что иное, как переход от царства преступления к царству добродетели. Следовательно, Франция теперь принадлежит к иному моральному строю. Она на две тысячи лет опережает остальной мир, так что французы должны казаться видом существ, отличным от других обитателей Европы.
Но если короли и их рабы — враги добродетели, то также верно, что врагами добродетели внутри республики являются их сообщники. Наиболее опасная из всех форм заговоров — та, которая подрывает государство посредством разложения общественной нравственности, а наиболее утонченным и коварным способны деморализации общества является уничтожение во имя разума и просвещения религиозных верований, на которых основывается мораль.
Но народ неиспорчен в глубине души. Там, где писатели, гордящиеся тщетной наукой «Энциклопедии», утратили веру в революцию, как утратили веру в Бога, простой здравый смысл рабочих привел дело прав человека к победе. Моральный инстинкт народа является причиной его величия. Республике необходимо осознать духовное основание, на котором он держится, и использовать все средства для восстановления и усиления верований, без которых нравственная жизнь народа невозможна, — веры в Высшее Существо и в бессмертие души, религиозного уважения к человеческой личности и чувства моральной ответственности. Но здесь не подразумевается какой-либо симпатии к предрассудкам традиционной религии. «Призвать людей к культу Верховного Существа — это значит нанести смертельный удар фанатизму. Без принуждения, без преследования все секты должны сами по себе смешаться во всемирной религии природы»6.
Эта религия природы, однако, не является голой философской абстракцией. Она должна стать действительной национальной религией, наподобие гражданских религий классической древности, и Робеспьер заканчивает свою речь рядом конкретных предложений по учреждению и организации нового национального культа. В каждую декаду7 в течение года должен был проводиться праздник в честь Верховного Существа и в честь какого-либо особого морального или социального объекта: Природы, Человечества и Республики. Истины, Справедливости и Скромности, Любви, Супружеской Верности и Сыновней Почтительности, Сельского Хозяйства, Промышленности, Благодетелей Человечества и Мучеников Свободы8.
Современному сознанию ничто не показалось бы менее похожим на то, что могло бы пробудить религиозное чувство масс, чем это официальное обожествление каталога абстракций. Но новый декадный культ явился созданием той же эпохи, что породила неоклассическое искусство Давида и неоклассическую поэзию Шиллера и братьев Шенье, хотя этот культ и не достиг напряженной духовной убежденности гельдерлиновского неоязычества, он не был линией элемента подлинно религиозного чувства. Праздник Верховного Существа, отпразднованный Робеспьером 20 прериаля [8-9 июня 1794 года] с помощью художников, музыкантов и поэтов республики, явился не просто напыщенным проявлением официального язычества, но также и торжественным религиозным актом, который в глазах каждого доброго якобинца, казалось, освящал триумф дела человечности, И по этому случаю робеспьеровское красноречие, по крайней мере, вышло за пределы сложной риторики его политических разглагольствований и выразило его религиозную веру с полной искренностью и убеждением:
«Разве не Он с начала времен установил республику и предписал на все века и для всех народов свободу, благую веру и справедливость?
Он не создавал королей для пожирания рода человеческого; Он не создавал священников для того, чтобы они запрягали нас, как животных, в колесницу королей и подавали миру пример низости, вероломства и лживости Но Он сотворил вселенную для того, чтобы проявить Свою мощь; Он сотворил людей для помощи друг другу, для любви друг к другу и для достижения счастья путем добродетели.
Существо существ, вот вполне справедливая молитва, с которой мы обращаемся к Тебе. Ты знаешь создания, что вышли из Твоих рук; Ты знаешь их нужды не меньше, чем их тайные мысли. Ненависть к злой вере и тирании горит в наших сердцах вместе с любовью к справедливости и к нашей стране: наша кровь проливается за дело человечества внемли нашей молитве, воззри на нашу жертву, воззри на поклонение, возносимое Тебе».
Это был высший момент в карьере Робеспьера, и всякий, кто видел его в экзальтации религиозного чувства среди поющих толп и огромных масс, заполнивших Марсово поле, мог бы подумать, что Царство Террора закончилось и что началась новая эра братства н примирения.
Но речи Робеспьера к Конвенту от 27 июня показывают, что он совсем не считал, что пришло время отложить в сторону оружие террора, и что он все еще рассматривал политику милосердия в качестве измены делу революции. Дело в том, что для Робеспьера и его последователей не существовало противоречия между Царством Террора и религией человечности. Гильотина являлась такой же эмблемой якобинского идеала, как и Дерево Свободы, а Богиня Свободы — ревнивым божеством, которое нельзя было умиротворить иначе, кроме как традиционным обрядом человеческого жертвоприношения. Перед ее статуей на Площади Революции день за днем приносили неизменно возрастающую дань из жертв9, и по прошествии времени казни начинали утрачивать свой индивидуальный и судебный характер и становились безличными и символическими. Таким образом, 20 апреля жертвоприношение могло состоять из двадцати пяти высших магистратов старого парламента, 8 мая — из двадцати восьми финансистов, в другой день — из группы замечательных дворян, тогда как за покушением на жизнь Робеспьера и Колло д'Эрбуа 17 июня последовала огромная бойня из пятидесяти девяти жертв, выбранных от каждого класса для того, чтобы образовать показательную коллекцию врагов республики.
В подобных условиях делу индивида неизбежно уделялось бы мало внимания, а судьи и юристы испытывали бы профессиональную гордость за то, что сделали механизм кровопролития насколько можно более ровным и быстрым. Даже если ужасающий обвинительный акт революционного правосудия, открывшийся на суде над Фукье-Тенвиллем10, и требует определенных оговорок, невозможно найти какое-либо оправдание массовому уничтожению невинных жизней, продолжавшемуся неделя за неделей и месяц за месяцем с ранней весны до конца ИЮЛЯ. Тот факт, что в течение этих последних трех месяцев Царства Террора были приговорены за участие в воображаемых заговорах величайший ученый, величайший поэт и благороднейшая женщина Франции — Лавуазье, Андре Шенье и мадам Елизавета11, достаточен для того, чтобы осудить систему. Религия добродетели, которую проповедовал Робеспьер, была ответственна в столь же многих несправедливостях и человеческих страданиях, сколь и любой другой фанатизм или суеверие варварского прошлого. Именно религиозный идеализм Робеспьера обеспечил моральное оправдание террора, без которого он бы потерпел крах, как и произошло после термидора. Но Робеспьер не мог выучиться умеренности, подобно Фуше, Тальену и остальным, поскольку был менее заинтересованным, чем они. Он уничтожал не в духе бессмысленной жестокости или неистовства, но с холодной благожелательностью инквизитора, которому предназначено уничтожать ересь и делать людей добродетельными и правоверными, хотят они того или не хотят.
Следовательно, совсем небеспричинно современники и потомки Робеспьера рассматривали его как представителя и воплощение террористской диктатуры. Однако хотя его огромный престиж и личное влияние на якобинцев доходили до некоего рода моральной диктатуры, он никогда не был диктатором в полном смысле этого слова. Существо власти всегда оставалось в руках Комитета как целого, так что революционная диктатура сохраняла свой безличный характер. По словам мадам де Сталь, она была подобна гильотине — лучше был виден нож, чем рука, приводившая его в движение.
За верховным жрецом якобинской религии, чье имя было у всех на устах, стояли организаторы и люди действия — Бийо-Варенн и Колло д'Эрбуа, Карно и Камбон, Жан Бон Сент-Андре и Робер Ленде, Кутон и Сен-Жюстг Барер и двое Приеров12 За исключением Кутона и Сен-Жюста, эти люди мало симпатизировали претензиям Робеспьера на нравственную непогрешимость. «Avec ton Etre Supreme. Robespierre, tu commences m'embeter»13, — сказал, как сообщают, Бийо, и даже если он так и не говорил, не может быть сомнения в том, что это замечание выражает общее отношение большинства [членов] Комитета, которые были в большей степени заинтересованы в безотлагательной задаче по продолжению работы правительства и национальной обороне, чем во введении религии Верховного Существа и нравственном возрождении человечества. Но какими бы ни были их недостатки, эти люди являлись великими тружениками. Барер описал «маленькую комнату, в которой девять членов работали день и ночь без президента, сидя вокруг стола с зеленой скатертью». «Часто, после нескольких минут сна, я находил громадную кипу бумаг на своем месте — отчетов о действиях наших врагов». «Мы хотели дать урок экономии. Нам следовало иным способом совершить те великие деяния, которые изумили мир»14. Колло д'Эрбуа утверждает, что он и Бийо-Варенн отослали в департаменты не менее трехсот тысяч документов н составили собственноручно по крайней мере десять тысяч протоколов. Не одной работе с документами была посвящена их деятельность. Они практически не только создали заново механизм централизованного бюрократического правительства, но и впервые в истории взяли на себя огромную задачу по мобилизации всей массовой мощи и экономических ресурсов нации на военные цели и тем самым были вынуждены контролировать и регулировать каждый аспект экономической жизни. Они командовали армией, реорганизовывали провинции и формировали общественное мнение с помощью речей в Конвенте и в Якобинском клубе. Карно руководил атакой, которая решила [исход] битвы при Ваттиньи, а демоническая энергия Сен-Жюста снова и снова проводила армию севера через Самбру, несмотря на следующие одна за другой неудачи.
Этот сверхчеловеческий расход энергии оказался возможным благодаря тому не менее ненормальному состоянию экзальтации и психического напряжения, в котором они жили. Они умышленно приводили себя к увеличению темпов — чтобы поддерживать напряжение нации на высшей степени революционной энергии, «Если нацией можно управлять при величайшем уровне слабости, — пишет Сен-Жюст, — то ею можно управлять и при высочайшем уровне энергии. Какого бы уровня ни достигли, его можно держаться, пока находишься в гармонии. Поэтому я полагаю, что нам необходимо быть экзальтированными, не исключай при этом здравый смысл или же предусмотрительность». Именно этой безумной энергией н этой фанатической экзальтацией объясняются величие н ничтожество революционного правительства и [именно ими] можно до некоторой степени извинить безжалостную жестокость Комитета во время тех летних месяцев, когда Царство Террора достигло своей кульминации. И никто никогда не создал лучшей апологии террора, чем Бийо-Варенн, человек, который, возможно, в большей степени ответственен за него, чем другие члены Великого Комитета, за исключением Робеспьера, и который сохранял свою революционную веру нетронутой в течение двадцати пяти лет позора и изгнания:
«Затруднение с революциями, — пишет он, — состоит в том, что необходимо действовать слишком быстро; у вас нет времени на исследование; вы действуете в огненной лихорадке под страхом бездействия, под страхом того, что на ваши идеи будут смотреть как на неудачные... Решений, за которые нас так упрекали, мы не желали по большей части за два дня, за день или же за нескольких часов перед тем, как принять их: один только кризис породил их.
В Комитете все мы день и ночь утомленными руками брались за огромную задачу руководства массами.
В течение двух лет мы выступали во главе Парижа против объединившихся департаментов и сателлитов всех королей Европы. В этой области бурь мы могли лишь опознавать общую безопасность; мы создали диктатуру, не давая ей никакого другого имени. Диктатура, — сказали мы голосом, который Европа не смогла заглушить; именно диктатура, революционное правление, вела нас при помощи насилия к республике.
В наших руках эта диктатура преодолевала все препятствия, мы победили вандейцев и Европу; мы раздавили фракции; да, не будь собственных наших разногласий, мы бы привели страну к республике, и сегодня часть Европы была бы политически чистой Ни один из нас не видел тех фактов, по большей части, несомненно, огорчительных несчастных случаев, в которых нас обвиняли. Наши глаза были устремлены слишком высоко, чтобы видеть, что почва, которую мы топтали, была покрыта кровью.
Мы были государственными деятелями, полагая безопасность порученного нам дела выше всех других соображений. Вы упрекаете нас в средствах, которые мы использовали? Но эти средства привели к победе большого дела... Упрекайте нас, если хотите, но скажите также: Они не подводили Республику... По крайней мере, мы не оставляли Францию оскорбленной и мы были велики среди благородной бедности. Разве вы не нашли все, что мы конфисковали, в общественном казначействе?»15
Именно эта непоколебимая стойкость и эта фанатическая решимость достичь своих целей любыми средствами и любой ценой создали власть революционного правительства. Но они явились также и причиной ее гибели. Диктатура партии не может продолжаться без некоей доли взаимной терпимости и субординации, а терпимость была одним из качеств, которых эти люди был и совершенно лишены. Робеспьер и Сен-Жюст, Бийо-Варенн и Колло д'Эрбуа были равно искренни и равно неподатливы. Бийо и Колло уступали Робеспьеру, пока не были принесены в жертву эбертисты, но затем отказались идти дальше и пожертвовать такими бывшими эбертнстами, как Фуше и Тальен, и в гораздо большей степени — такими людьми, как Вадье и Леонард Бурдон16, которых они рассматривали в качестве верных слуг революции. Они негодовали на робеспьеровские манеры понтифика и на то, что он постоянно берет на себя нравственное превосходство, и подозревали, что при помощи своей пропаганды религии Добродетели и Верховного Существа он попытается поставить себя над остальными членами Комитета и обеспечить свое личное возвышение. Робеспьер, со своей стороны, обладал мономанией ревнивой подозрительности, которая приводила его к тому, что он повсюду искал заговоры и рассматривал любую оппозицию своим личным желаниям в качестве знака политической нелояльности. Ибо напыщенный идеализм политической философии Робеспьера являлся компенсацией сознания, постоянно преследуемого страхом и отравляемо подозрительностью и ненавистью.
В этом отношении он — только слишком типичный революционный ум, обладавший как собственной патологией, так и собственной идеологией. От дней великого страха в 1789 году до сентябрьской резни, от падения жирондистов до «Закона о подозрительных», от Conspiration de l'Etranger17 до падения Робеспьера страх был великой движущей силой революции. Гара дает живую оценку того, как атмосфера Конвента в первые дни его существования была отравлена фантастическими взаимными подозрениями двух партий. Якобинцы больше всего разжигали этот комплекс гонений при помощи своих непрестанных обвинений, пока, наконец, не увидели руку Питта18 и контрреволюционеров на каждом шагу. Было несколько лидеров, прежде всего Дантон, но также и менее значительные люди типа Фуше, которые намеренно эксплуатировали эти страхи для того, чтобы управлять. Но секретом власти именно Робеспьера (равно как и Марата) было то, что он сам являлся исключительно чувствительным к этим иррациональным силам и позволял, чтобы его воображением управляла вспышка страха. Отсюда, когда наступил кризис и разногласия в мнениях членов Великого Комитета более не могли быть скрываемы, Робеспьер оказался неспособен умалчивать о своих подозрениях или же прийти к соглашению со своими оппонентами. Он был рабом своих собственных страхов. Там, где он чувствовал оппозицию, он чувствовал запах заговора, и таким образом его великая речь 8 термидора с ее неясными угрозами и огульными обвинениями послужила лишь для объединения разрозненных сил его врагов и навлекла на его голову соединенные силы страсти и страха, накопившиеся за месяцы правления террора. Профессиональная подозрительность и антиклерикальный дух Комитета общей безопасности, непреклонная воля Бийо, жестокость Колло д'Эрбуа, практическое умение Карно и Камбона, холодная недремлющая враждебность Фуше, страсть Тальена к. Терезе Кабаррюс и эгоистические интересы Барраса и Фрерона19 — все соединилось, чтобы осуществить падение Робеспьера.
Строго говоря, падение Робеспьера не было революцией, поскольку он никогда не пользовался правами диктатора. Наоборот, оно явилось победой революционного правительства, которое подавило зарождающееся движение восстания. Однако оно повлекло за собой более глубокие революционные последствия, чем любое событие со времени падения монархии. Оно означало конец Царства Террора, падение революционной Коммуны и закрытие Якобинского клуба.
1. Жерминаль — седьмой месяц (с 21-22 марта по 19-20 апреля) французского республиканского календаря.
2. «Атрибуты фантастической божественности в действительности принадлежат божественности политической. Я сказал и повторяю, что человеческий род является Богом и что аристократы являются атеистами » (Процитировано по Jaures J. Histoire Socialiste de la Revolution francaise. Ed. Mathiez. Paris, 1922-24. VII. P. 60)
3. Буонаротти, Филиппе Микеле (1761-1837) — революционер Родился в Пизе, но вследствие своего революционного образа мыслей ему пришлось бежать из Италии во Францию, где он вскоре принял деятельное участие в революционном движении. Во время Директории участвовал в заговоре Бабёфа, за что был приговорен к ссылке. Замечательны его книги «История заговора Бабёфа» (в 1830 году оказавшая сильное влияние на революционное движение при Луи Филиппе). «Друг итальянской свободы» и другие.
Бабёф, Гракх (настоящее имя — Франсуа Ноэль) (1760-1797) — французский комнуниет-утопист. В период Французской революции отстаивал интересы неимущих слоев. Проводил свои идеи в печати (полная, для всех без исключения, свобода, общественная собственность на землю и продукты промышленности), за что он поплатился тюремным заключением в 1795 году. Но через несколько месяцев попал под амнистию 4 брюмера (26 октября 1795) и вместе с Ш. Жерменом был освобожден и снова взялся за издание своего «Народного трибуна», в котором развивал свои идеи. В том же году основал вместе с друзьями движение «Заговор равных» Возглавил в 1796 году Тайную повстанческую директорию, готовившую народное восстание против тирании. После разоблачения заговора казнен.
4. Полное название речи 7 мая 1794 года — «Об отношении религиозных и моральных идей к республиканским принципам и о национальных праздниках».
5. Робеспьер М. Избранные произведения в 3 томах. М., 1965. Т. III. С. 161-162.
6. Там же С 175.
7. Декада — единица исчисления времени, равная десяти дням, принятая вместо недели во французской республиканском календаре. Республиканский (революционный) календарь был введен во Франции в 1793 году. 12 месяцев носили названия, связанные с явлениями природы по сезонам, летоисчисление начиналось с 22 сентября 1792 года; просуществовал до 1 января 1806 года.
8. Ср. с проектом национальных праздников в «Установлениях» Сен-Жюста (Прим. К. Доусона.)
9. В течение первых месяцев террора количество казней в Париже достигло шестидесяти-семидесяти в месяц, в марте оно выросло до ста двадцати двух, а с этого времени увеличивалось в ужасающих пропорция к до 299 в апреле, 346 в мае, 639 в июне и 966 в июле (я привожу цифры по печатному каталогу Пикара 1911 года, основанному на списке, уничтоженном в 1871 году) (Прим. К. Доусона.)
10. Фукье-Тенвилль, Антуан Кентен (1746-1795) — до революции юрист, член совета Коммуны 10 августа, общественный обвинитель в Революционном трибунале, выступал на процессе эбертнстов и дантонистов. Был арестован после 9 термидора, предан суду я казнен в мае 1795 года.
11. Лавуазье, Антуан Лоран (1743-1794) — знаменитый химик, основатель научной химии. Систематически применял в химических исследованиях количественные методы. Выяснил роль кислорода в процессах горения, обжигания металлов и дыхания (1772-77), чем опроверг теорию флогистона. Один из основателей термохимии. В 1786-91 годах — генеральный откупщик. По суду Революционного трибунала в числе других откупщиков был гильотинирован.
Шенье, Андре Мари (1762-1794) — французский поэт и публицист. Автор элегий, в которых воссоздал светлый мир Эллады, предвосхитив романтическую поэзию, а также политических од н цикла «Ямбы». Был горячим сторонником революции, но противником ужасов террора, против которого написал к народу воззвание, за что был гильотинирован.
Мадам Елизавета — Елизавета Филиппина Мария Елена (1764-1794) — принцесса, дочь дофина Людовика и сестра короля Людовика XVI. После того как не удались планы брака ее с императором Иосифом II и c герцогом Аостским, жила в своем поместье близ Монтреля. В 179I году сопровождала ко роля в бегстве, была арестована вместе с королевской семьей и заключена в 1793 году в Тампль. После казни короля и королевы занялась воспитанием своей племянницы, герцогини Ангулемской, и казалась забитой, как вдруг была привлечена к суду революции Фукье-Тенвиллем и казнена в 1794 году.
12. Ленде, Жан Батист Робер (1749-1825) — французский революционер. Депутат Учредительного собрания, затем — Конвента. Голосовал за казнь Людовика XVI. Как член Комитета общественного спасения успешно организовывал поставки продовольствия для армии, невзирая на большие трудности. Не будучи формально в оппозиции к Робеспьеру, не поддерживал его и был единственным членом, не поставившим свою подпись под смертным приговором Дантону и его друзьям. После термидора находился в оппозиции к правительству и защищал Барера, Бийо-Варенна и Колло д'Эрбуа 22 марта 1795 года. Осужден 20 мая того же года, но по амнистии 4 брюмера IV года революции (26 октября 1795) выпущен на свободу. С 16 июня по 9 ноября 1799 года был министром финансов, но отказался от должности при консульстве и Империи. В 1816 голу после второй Реставрации был изгнан как цареубийца и до самой смерти жил за границей.
Приеры — в состав Комитета общественного спасения входили два человека с такой фамилией: Приер из Марны и Приер из Кот-д'Ор. Приер из Марны (1760-1827) — адвокат, депутат Конвента. В Учредительном собрании принадлежал к крайне левым В Конвенте занимал место среди монтаньяров, голосовал за казнь короля, был членом Комитета общей безопасности и Комитета общественного спасения. Отсутствуя во время переворота 9 термидора, он не принял в нем никакого участия, но встал на сторону народа, восставшего 12 жерминаля III года и 1 прериаля [1-2 апреля и 20-21 мая 1795]. После подавления восстания вышло постановление о его аресте вместе с Роммом, Субрани и другими. Скрывался до амнистии 1795 года, а затем посвятил себя своей прежней профессии адвоката и юрисконсульта. После Реставрации в 1816 году был выслан из страны как цареубийца. Приер из Кот-д'Ор (Приёр Дювернуа), Клод Антуан (1763-1832) — по образованию военный инженер. Увлекался литературой и естественными науками. Был депутатом Законодательного собрания. В перевороте 9 термидора участия не принимал, но приветствовал его. Впоследствии был членом Совета пятисот. При Наполеоне полностью отошел от политической и общественной деятельности и основал обойную фабрику, которую после многолетних усилий сделал процветающим предприятием.
13. «Со своим Верховным Существом, Робеспьер, ты начинаешь надоедать» (франц.).
14. Цитата по: Tompson J.M. Robespierre Oxford, 1935. Vol. 2. Р. 75.
15. Billaud-Varenne. Curiosites revolutionnaires. Memoires. Paris, 1893.
16. Вадье, Марк Гийом Алексис (1736-1828) — член Учредительного собрания и Национального конвента. Голосовал за казнь короля. 9 термидора был одним из обвинителей Робеспьера, однако, подвергшись подозрению, был присужден к ссылке (2 марта 1795 года). Спрятавшись в Париже, некоторое время спасался от преследователей, но впоследствии, будучи за мешанным в дело Бабёфа, был арестован. Его без суда отправили в Шербур, чтобы оттуда переправить в Кайенну. 18 брюмера освободило его, и до января 1816 года он прожил в удалении от дел. После второй реставрации ему пришлось отправиться в изгнание, где он и умер (в Брюсселе).
Бурдон (Бурдон де лa Kpониер, Жан Жозеф Леонард (1758-1815) — французский педагог и деятель революции. События 1789 года застали его директором одного парижского воспитательного заведения. Горячо отдавшись политической борьбе, он был избран членом Конвента, примкнул во время термидора к противникам Робеспьера и вместе с Баррасам повел Национальную гвардию против террористов, захватив Робеспьера и его приверженцев. Участвовал в якобинском заговоре 1795 года, попал в тюрьму, но скоро был освобожден по амнистии был членом Совета пятисот. Позднее возвратился к преподавательской деятельности.
17. Заговор Иностранца (франц.).
18. Питт, Уильям Младший (1759-1806) — премьер-министр Великобритании в 178З-1801 и 1804-06 годах, лидер так называемых новых тори. Один из главных организаторов коалиций европейских государств против революционной, а затем наполеоновской Франции. Французский Конвент объявил его «врагом человечества» В 1798 году правительство Питта подавило ирландское восстание, в 1801 году ликвидировало автономию Ирландии.
19. Кабаррюс (в первом браке — маркиза де Фонтэне, во втором — мадам Тальен, в третьем — графиня де Караман), Жанна Мария Игнагня Тереза (ок 1770-1835) — дочь испанского финансиста и посланника во Франции графа де Кабаррюса. В Париже увлеклась революционными идеями. Во время усиления террора решила уехатъ в Мадрид к отцу, но была задержана в Бордо, где находился тогда Тальен. Для спасения своей жизни стала любовницей Тальена, который увлекся ей с первой встречи. Однако вскоре она была все же арестована Желание спасти ее побудило Тальена сыграть видную роль в перевороте 9 термидора. После падения Робеспьера вышла замуж за Тальена и стала душой термидорианской реакции. После того как значение Тальена стало сильно падать, устроила развод с ним и вышла замуж за графа де Карамана.
Баррас, Поль Жан, граф (1755-1829) — член французской Директории. Когда началась революция, Баррас всецело примкнул к ней, участвовал во взятии Бастилии и Тюильри Был избран в Конвент, где, присоединившись к монтаньярам, деятельно участвовал в низвержении Робеспьера. В 1795 году был президентом Комитета общественного спасения. Получив 13 вандемьера (5 октября 1795) начальствование над войсками против восставших роялистских отрядов парижской Национальной гвардии, поручил Бонапарту подавление восстания В Директории играл очень влиятельную роль, и по его предло жению Бонапарт был назначен главнокомандующим армией в Италии. 18 фрюктидора (4 сентября 1797) посредством государственного переворота устранил из обоих советов своих противников и единолично стал управлять Францией. Вследствие корыстолюбия и предосудительного образа жизни он скоро потерял свою прежнюю популярность и в 1799 году был свергнут Наполеоном.
Фрерон, Лу Мари Станислав (1751-1802) — в первые годы революции один из видных деятелей демократического движения. Издавал газету «Оратор народа», был близок к Марату, который поддержал его кандидатуру в Конвент. Позднее стал одним из организаторов и виднейших деятелен термидорианской реакции.