Ната Мишлетистка
Как обычно, Элеонора пришла в студию позже всех других учениц мэтра Реньо.
Как обычно, она постаралась занять свое место, привлекая к себе как можно меньше внимания.
И, кажется, на этот раз попытка увенчалась успехом.
Июльская жара утомила юных художниц, сонное оцепенение приковало их чрезмерно любопытные взгляды к собственным мольбертам. Все они нехотя изображали античный образец.
Через распахнутое окно в комнату вливался нестерпимый зной, нисколько не умерившийся из-за серой хмари, затягивавшей небо. Должно быть вечером прольется гроза.
Элеонора поспешила укрыться за мольбертом от уличного шума и собственных тревожных мыслей.
Привычно замкнувшись в себе, она не сразу обратила внимание на постороннего человека, внимательно наблюдавшего за ее рисунком.
Тяжелый взгляд незнакомца рождал чувство невольного страха. Не будь его внешность столь приметной, его легко можно было бы счесть за шпиона.
Одет мужчина был не просто богато, а вызывающе элегантно. Камзол фиалкового оттенка тщательно отделан лучшими брабантскими кружевами. Кюлоты, более темного фиолетового тона, подчеркивали изящество голеней, облаченных в великолепные чулки из шелка с белой и голубой полоской. Незнакомец заметно прихрамывал, опираясь на трость с тяжелым серебряным набалдашником, отлитым в форме собачьей головы.
Мэтр Реньо почтительно маячил за плечом визитера, проявляя изысканную вежливость к непонятному гостю.
– Вот, гражданка Дюпле. Одна из моих талантливейших учениц.
– Мне это известно, мэтр. Позвольте нам немного побеседовать! – иностранец широкой спиной перегородил пространство между двумя мольбертами так, что Элеонора почувствовала себя в ловушке.
В другой раз она могла бы испытать нечто вроде признательности к человеку, столь решительно пресекшему незаслуженные комплименты учителя и перешептывания девиц. Но не под пронизывающим холодом светло-голубых глаз, внимательно и бесцеремонно рассматривавших ее в упор.
Сзади мэтр Реньо простонал что-то вроде «Ну, разумеется», и внешний мир старой мастерской словно перестал существовать…
* * *
Элеонора опустила на колени руки с кусочком угля и постаралась смотреть на мужчину прямо, не опуская взгляд.
Если он хочет заручиться ее поддержкой, чтобы войти в дом Дюпле и сблизиться с ее помощью с Робеспьером – она сумеет дать необходимый отпор. Как вообще людям приходят в голову столь отвратительные мысли? Почему все рассчитывают на чье-то покровительство, рекомендацию, вечно ищут лазеек, чтобы пробиться наверх? И тем более, почему все считают, что она свободна давать подобные рекомендации?
Любопытствующий путешественник, ради забавы ищущий близости с одним из вождей революции? Или вражеский агент, умело притворяющийся досужим почитателем?
Незнакомец казался ей неприятным, но в то же время приводил в оцепенение.
Мужчина, между тем, придвинул табурет, сел, широко расставив ноги, и оперся обеими руками на трость.
– Вы, верно, недоумеваете, кто я и по какому поводу здесь? Вы правильно догадались, что я иностранец. Гость вашей столицы. – Заговорил визитер неожиданно низким и приятым голосом.
– Удивительная страна! Удивительные перемены. Прошлый раз я был здесь… давненько, и тогда почел за честь быть представленным вашему королю. А теперь король был представлен мадам Гильотине.
Вы, французы, всегда столь церемонные, предпочли перейти друг с дружкой на «ты», и довольствоваться простым обращением: «гражданка» и «гражданин»! Поверьте, мне очень симпатична такая простота. Давайте и мы с вами обойдемся без церемоний. Зовите меня «месье Жан», если вам будет угодно. Как я буду звать вас «мадмуазель Дюпле».
Да и что значит имя? Вчера я был Иван Петрович, сегодня – Жан-Пьер, завтра, возможно, меня прозовут Хуаном-Педро или мистером Джоном. Наш мир так тесен! Только в этой тесноте и можно ощутить по настоящему прелесть мимолетных знакомств.
– Вы молчите? В вашей маленькой головке роятся миллионы мыслей, зачем я искал этой встречи с вами? Т-с-с. Сие не тайна. Но требует некоторой осмотрительности.
В руках посетителя внезапно появилась небольшая тетрадь в коленкоровом переплете.
– Видите ли, мадмуазель Дюпле, я сочинитель. Конечно же, мне не сравниться талантом с Корнелем или Расином. Я оставляю заслуженные лавры Плутарху и Геродоту. Истории, которые я выдумываю – это прекрасные небылицы, существующие лишь в стране причудливого воображения. Или несуществующие.
– Да, но при чем тут я? – Элеонора тут же постаралась сгладить невежливость вопроса. – Я не вполне поняла, месье Жан, чем могла бы быть вам полезна?
– Разве не могли бы? Ведь вы художница, мадмуазель Дюпле. Хорошая художница, как отрекомендовал вас ваш учитель. Воображение писателя это всегда полная чаша. Скудость человеческого языка не в состоянии передать тех эффектных и возвышенных мыслей, которыми утешается несчастный литератор, грезя наяву. Но есть ведь прекрасный способ дополнить скромный труд сочинителя и подстегнуть воображение читателя – нужно всего лишь сопроводить текст иллюстрациями. Этой помощи я и жажду от вас, мадмуазель. Только вам под силу, с вашим тонким женским чутьем, дать вторую жизнь моим героям. «Воплотить» их, как сказал бы мой знакомый критик. Разумеется, я заплачу вам за работу!
Незнакомец вынул из кармана расшитый бисером кошелек.
Элеонора сделала отрицательный жест.
– Почему вы думаете, что я могу быть вам полезна? Я никогда не иллюстрировала книг. Мои работы – это сепия, акварель, иногда масло.
– Вот-вот! Чудесная акварель, нежная как вы, мадмуазель, и цветная! Не беспокойтесь, я найду самого замечательного гравера, который сможет передать всю сложность и изысканность ваших рисунков.
– Боюсь, что я не справлюсь с подобной работой, месье.
– Справитесь, чудесная мадмуазель! Справитесь именно вы. Но вы ведь еще не читали текста, понятно, откуда такие терзающие душу сомнения. Возьмите эту тетрадь. Это не вся книга, а только ее часть, начало. Не спешите, прочтите медленно. Уверяю, там есть над чем подумать.
Элеонора протянула запачканную углем руку.
– Осторожнее, мадмуазель! Постойте! – месье Жан поспешно отдернул свою тетрадь.
– Я сам покажу эпизод, который мне хотелось бы увидеть в вашем исполнении.
Визитер не глядя раскрыл тетрадь и положил ее перед глазами Элеоноры.
* * *
Бескрайняя синева куполом распростерлась над золотым полем ржи. Спокойствие дня нарушали двое: мужчина и женщина, катались по траве, стараясь поцеловать друг друга и шутливо сопротивляясь ласкам. Нет, не двое. Трое. Мальчик лет четырех собирал васильки неподалеку, изредка поглядывая на смеющихся родителей. Его большие глаза то и дело восторженно замирали перед светящимся панцирем огромного жука, стеклянными крылышками стрекоз, сочными зелеными тельцами кузнечиков. Поле пахло медом, солнцем, миром.
Мужчина, наконец, поймал своими губами губы женщины, и, после долгого поцелуя, нежно назвал ее по имени:
– Элеонора!
* * *
– Как вы неосторожны, мадмуазель! – Месье Жан с недовольным видом поднял с пола упавшую тетрадь.
– Зачем это? – на лице Элеоноры застыло удивление, граничившее с испугом.
– Это история, мадмуазель. История, которую вы могли бы сотворить. Вместе со мной.
– Но это все неправда!
– Вы настолько не доверяете своим желаниям? Глупо, мадмуазель. Никак не ожидал от такой разумной девушки как вы.
– Вы пришли показать мне подобную сказку?
– Я пришел предложить ее вам в обмен…
– На мою душу?
Посетитель рассмеялся. Темные зрачки его светлых глаз расширились и дохнули раскаленным пламенем.
– Разве вы не готовы заложить ее за некоего человека? Вы ведь чувствуете, мадмуазель, как он губит себя непосильным трудом. Надрывает свое здоровье. Все время ходит над пропастью, по тонкому лезвию ножа. Сколько еще сможет он так пройти?
Элеонора не нашлась что ответить, лишь опустив ресницы и устремив взгляд на пальцы, по-прежнему перепачканные углем.
– Тихая спокойная жизнь жены преуспевающего адвоката в Аррасе. Дети. Домашний очаг. Достойный честный труд. Вы останетесь столь же чистой и безгрешной. И воспитаете своих детей по образу и подобию… Неужели после всех Вольтеров и Руссо вы верите в глупости о продаже бессмертной души?
– Но вы…
– Я – месье Жан. Сочинитель.
– Как же тогда…
– Ну, это уж мое дело. Вам достаточно узнать, что все действительно исполнится по настоящему.
– Но почему? Зачем?
– Узнаю дитя рационализма. Разум, моя голубка, это великое достижение рода людского. Не случайно церковь во все века, стремилась заменить его верой. Вы рассуждаете и впадаете в неверие. Вы мыслите, и отрицаете заповеди. Вы изучаете и начинаете сомневаться в Творце. Вы совершаете открытия и упраздняете Бога! За это я и люблю славный род людской и готов вершить благодеяния во имя его. – Плотоядная улыбка скользнула по тонким губам. – Я не могу открыть вам будущее. Стоит только сказать, что все, к чему идет ОН будет обращено в прах и вернется вспять. И там, где сейчас возрастает безверие, забьет фонтан духа, а там, куда стремились ваши великие умы, укорениться отвратительная ханжеская мораль. И вот это состояние мне противно до глубины души.
Скажите лишь слово, мадемуазель. Одно коротенькое слово.
Годы повернутся вспять. Революции не будет. Не будет разрушительных ночей, проведенных в бесплодной работе. Вы все обретете мир и праздность размеренного бытия. Все станет так, как вы нарисуете в своей акварели.
– Нет. Этого не будет.
Посетитель скорбно взглянул на девушку, решительно вставшую к своему мольберту.
Не глядя на искусителя, сильной рукой Элеонора перевернула лист, и куском угля изобразила на нем Гревскую площадь и высокий эшафот, с которого палач показывал ликующей толпе отрубленную голову Людовика XVI.
17 сентября 2005 года,
Новосибирск