Жан-Пьер Грос
В легенде, завещанной Революцией, Сен-Жюст остается загадкой. Его облик искажен в в многочисленных книгах и статьях. И биографы, и историки еще не сказали о нем главного1. «Сновидение не сразу порывает с реальностью, из которой рождается, – если это реальность Сен-Жюста», – сказал Андре Мальро, и эта фраза очень хорошо отражает происходящую деформацию: Сен-Жюст превращается в «нового Магомета», его «революционный рок», уподобляется «набегу мусульманской конницы», в то время как «в сердце героя Жюльен Сорель говорит с мадам де Реналь»2. И уже нечему удивляться, когда видишь как другие авторы пытаются сблизить его судьбу с судьбой Рембо3. И сон не кончается...
Философская интерпретация, творящая из Сен-Жюста пророка находит отражение во взглядах Альбера Камю, который в республиканском идеале робеспьеристов видит попытку осуществить на практике идею Руссо о «чистом государстве»4. Существует и «романтический» взгляд на Сен-Жюста: это – стендалевский герой и «проклятый поэт». Подобный образ прекрасно вписывается в рамки психологической интерпретации, излюбленной в среде литературных критиков.
Обе эти точки зрения имеют глубокие корни. Нужно признать, что, пусть в преувеличенном и искаженном виде, они все же отражают самые существенные черты этой исторической личности. Сам Жорж Лефевр охотно принимает определение, данное Сен-Жюсту Э.Н.Кэтисом: «Сен-Жюст – это Шелли Революции»5. И в самом деле, мы видим в нем романтика по темпераменту, человека с горячей кровью, склонного к авантюре и томящегося жаждой действия. Человека, в душе которого политическое честолюбие и строгость принципов наконец одержали верх над романтической распущенностью. Этот темперамент был открыт в XIX веке. Сент-Бёв рассказывает, что около 1850 года существовал настоящий культ Сен-Жюста: многочисленные подражатели, «молодые безумцы и старые философы», носили огромные галстуки-банты, завязанные с вычурной небрежностью. Эта деталь была наивным намеком на незапятнанную репутацию добродетельных робеспьеристов6. Образ романтического героя был создан в основном литераторами. Своей кульминации точки увлечение Сен-Жюстом, достигло во время революции 1848 года, но началось намного раньше. Его разжег Шарль Нодье, который когда-то лично встречался с Сен-Жюстом в Страсбурге. Обратившись к этому воспоминанию детства, Нодье заложил первый камень в фундамент легенды и сумел привлечь к Сен-Жюсту симпатии «чувствительных и поэтических душ». Особую роль сыграл здесь выход в свет «Республиканских установлений» Сен-Жюста с предисловием Шарля Нодье и «Воспоминаний о Революции и Империи» (Нодье). У Ламартина Сен-Жюст – суровый и влюбленный юный романтик, в силу чего ему прощаются все эксцессы7.
Но миф не возник бы и без значительного вклада со стороны историков. Как известно, историография Великой французской революции тесно связана с историческими событиями XIX века, и политические пристрастия авторов сильно исказили оценку Сен-Жюста. Сначала его оболгали контрреволюционные историки, потом его «перебрасывали» то слева направо, то справа налево, и контуры его образа расплывались все больше и больше.
Надо сказать, что влияние панегиристов на этот процесс оказалось еще более пагубным, чем брань «хулителей», потому что работы первых обладали большей степенью достоверности. Если под пером Тьера роль Сен-Жюста в Революции чересчур упрощается, если его портрет, созданный аббатом Монгайяром, похож на лубочную картинку, то трезвый тон и прекрасная документированность «Парламентской истории» Бюше и Ру помогают авторам «обелить» Сен-Жюста и сделать это весьма убедительным образом. Необузданное воображение Мишле творит из этого «оправданного» Сен-Жюста «посланца Бога» и «архангела смерти». Он создает свой «персонаж» на основе произвольно истолкованных архивных документов, различных свидетельских показаний (особенно Нодье) и рассказа Бюше и Ру8. Не то чтобы Мишле заведомо хотел создать миф или героическую эпопею, но он хорошо владеет литературным стилем и – толчок дан. Именно глазами Мишле продолжают смотреть на Сен-Жюста в наши дни.
Полемика, начавшаяся в 1851 году в связи с выходом книги Эдуара Флери «Сен-Жюст и террор», только увеличила тот парадокс, которым стал Сен-Жюст по воле историков и литераторов. Если интерпретация Флери сегодня вызывает у нас улыбку – «Это была месть автора непристойной поэмы «Органт», – сказал Флери о процессе дантонистов9 – то Луи Блан и Эрнест Амель, вступившие с ним в полемику, защищая Сен-Жюста, безотчетно содействовали процессу мифологизации. Луи Блан в 12-й книге своей «Истории Французской революции» рисует Сен-Жюста не героем, не богом, как это делал Мишле, а – как бы воплощением духа Революции, человеком с романтической душой, согласившимся сыграть роль Судьбы. Замечателен в этом отношении рассказ Блана об эльзасской миссии Сен-Жюста. Глубиной документации Луи Блан значительно превосходит всех историков XIX века, его рассказ – ясен, последователен, подробен10. Сен-Жюст, пусть и увиденный как бы сквозь увеличительное стекло, выглядит здесь убедительно: «Мрачный вид этого молодого человека, его грозная красота...», «Все-таки он был вылит из бронзы, этот человек!» В изображении Амеля Сен-Жюст – это «сама доброта», несправедливо гонимое милосердие, «добрый самаритянин» эпохи Террора11. Книга Амеля – страстное и искреннее произведение, но искажение картины там – систематическое. Когда в начале XX века на смену Луи Блану и Амелю пришел новый "защитник" Сен-Жюста – Шарль Велле, миф восторжествовал окончательно. Ни брань Тэна, ни умалчивания Олара были уже не в состоянии изменить образ «этого благородного и чистого гения, которого целый век насилий, клеветы и оскорблений не смог лишить нетленной красоты»12.
Сложный, запутанный, полный противоречий миф достался нам в наследство от этого «века насилий». Поэты, литераторы, историки, философы, публицисты – все поддались мечте, воображению, политическим страстям, забыв о реализме и объективности. Отсюда – бросающиеся в глаза, осознанные или не осознанные авторами противоречия, которые только усиливают загадочность фигуры Сен-Жюста. Однако, несмотря на противоположные точки зрения, все авторы сходятся в одном – признают существование загадки. И каждый пытается разгадать ее по-своему.
Только исследование жизни Сен-Жюста и той социальной, политической, и экономической среды, в которой он действовал, возможно, позволит найти, если не ключ к загадке, то – по крайней мере – исторические истоки легенды.
В этом отношении очень ценным могло бы оказаться исследование миссий Сен-Жюста при армиях. Мы считаем, что при всей его активности на «национальной арене», именно миссии принесли ему ту славу, которой он был окружен еще при жизни.
Конечно, нельзя пренебрегать и другими факторами, способствовавшими известности Сен-Жюста. Прежде всего – это молодость (но не следует преувеличивать её значения: во время Революции она не представляла собой ничего исключительного). В Париже о нем впервые заговорили в мае 1790 года, когда в Учредительном собрании был зачитан адрес Блеранкурского муниципалитета, где говорилось о публичном сожжении контрреволюционной брошюры, во время которого Сен-Жюст, погрузив руку в огонь, «поклялся умереть за Отечество и Национальное собрание». Героический жест или – театральный? Во всяком случае, адрес был встречен рукоплесканиями и напечатан в газете по распоряжению Учредительного собрания13. Затем – выход в свет в 1791 году трактата «Дух революции и Конституции во Франции». Эту книгу читали политики Учредительного собрания, и, по словам Барера, издание «разошлось в несколько дней»14. Потом – выборы в Конвент, 22 октября 1792 года Сен-Жюст произносит свою первую речь в Якобинском клубе, которая произвела особое впечатление (о предложении окружить Конвент войсками охранения)15. Тогда оратор только утверждал себя, – речь же о продовольствии и две речи о предании суду короля имели уже общенациональный резонанс, другие большие речи и доклады от имени Комитета общественного спасения только подтвердили репутацию, которую он приобрел на трибуне Конвента уже с конца 1792 года.
«Сентенциозный и напыщенный ритор», скажет Тэн16, «ужасный оратор», скажет Олар по поводу доклада о фракциях17, – как бы то ни было – еще задолго до создания Революционного правительства и введения террора, Сен-Жюста уважали за его ораторское искусство и силу его идей. Итак, в Сен-Жюсте современники видели в первую очередь не «архангела смерти», а молодого одаренного политика.
В заключение следует отметить три элемента «мифического тождества» которые не перестают увлекать всех пишущих о Сен-Жюсте:
1) Явное отсутствие связи между праздной и скандальной юностью (бегство 1786 года, Тереза Торен, «Органт») и суровостью политика и «пророка добродетели»;
2) Загадочное молчание 9-го термидора;
3) «Утопия» «Республиканских установлений».
Для мифа эти три фактора приобрели значение только спустя много лет после смерти Сен-Жюста и усилили таинственность. Тот факт, что эти проблемы рассматривались вне исторического подхода, еще больше помешал верной оценке его жизни и его произведений.
Миссии Сен-Жюста и Леба при армиях дают возможность выйти из этого тупика. Таким образом можно избежать произвольных толкований и устранить предрассудки чисто теоретического или литературного порядка.
С другой стороны, практические действия, тесный контакт с солдатами и местным населением сделали Сен-Жюста известным далеко за пределами «правящей верхушки». Если бы он не провел во II-ом году Республики больше четырех месяцев в миссиях, – он вряд ли оставил бы по след в народном сознании, ибо никогда не был ни «человеком секций», ни «человеком клубов», Находясь в Париже, он все свое время, в промежутке между речами в Конвенте, отдавал «безымянной» работе в Комитете Общественного спасения. Между тем, как на границе он находился, так сказать, на виду у народа. Каков же был результат его деятельности и реакция на неё современников? Можно ли определить, где кончается легенда и начинается реальность?
Мы не будем излагать здесь историю миссий или исследовать их значение: мы просто поищем некоторые показатели, которые помогут определить, какое впечатление произвел Сен-Жюст на сознание народа и каковы причины этого.
1. См., например, предисловие А. Собуля к «Речам и докладам» Сен-Жюста (Discours et rapports de Samt-Just, Paris, 1957).
2. Предисловие к книге Альбера Оливье – Albert Ollivier, Samt-Just et la force des choses, Paris, Gallimard, 1954. См. также: Saint-Just and the legend of the French Revolution. Partisan Review, New York, 1955, vol. 22, N° 4, p. 465.
3. Deux voyants fraternels: Saint-Just et Rimbaud, par M.-A. Charmelot, Bateau Ivre, 1962, N° 16, p. 6.
4. Albert Camus, L’homme revolte, Paris, 1951, pp. 149-167 (Рус. Пер.: Альбер Камю, Бунтующий человек, М., 1989, с. 204–220). Ср.: S.B.Kritscewsky, J.-J. Rousseau und Saint-Just (…), Berne, 1895, 63 p. (См.: Б. Кричевский Революционер-утопист Сен-Жюст, СПб., 1907, 32 с.); et M.Abensour, Philosophie politique de Saint-Just, Annales historiques de la Revolution Francaise, 1966, pp. 22–32, 341–349.
5. В обзоре книги Кэтиса – Curtis E.N. Saint-Just collegue of Robespierre, New York, 1935, в Annales historiques de la Revolution Francaise, 1936, p. 553.
6. Etudes sur Saint-Just par Edouard Fleury, Le Constitutionnel, 26 janvier 1852, Causeries du lundi, II, p. 265.
7. Histoire des Girondins, III, p. 291.
8. Michelet, Histoire de la Revolution francaise (ed. La Pleiade), II, pp. 678–682. В рассказе про Сен-Жюста в Страсбурге – эпизод с Эйложем Шнейдером взят из Воспоминаний (Souvenirs) Нодье (Nodier, t. I, p. 7), а картина «бескровного террора» – у Бюше и Ру (Buchez et Roux, t. XXXI, p. 28).
9. Цит. по: Etudes Revolutionnaires, II, Camille Desmoulins, Paris, 1851, p. 197. Ср.: Saint-Just et la Terreur, Paris, 1851, 2 vol. In-18.
10. См. Livre Onzieme, Ch. IV, «Les Proconsuls». Наряду с традиционными источниками (Le Moniteur, Buchez et Roux), Блан использует печатную продукцию эпохи Французской революции из собрания Британского музея (отметим Livre bleu Революции в Страсбурге, а также петиции, относящиеся к делу Шнейдера).
11. E.Hamel, Histoire de Saint-Just, depute a la Convention nationale, Paris, 1859, in-8.
12. Ch. Vellay, La correspondence de Saint-Just, Mercure de France, 1905, p. 67.
13. Paris, Baudouin, s.d., in-8°, 3 p. Bibl. Nat., (2 ex.) 8° Le 27, 10 (XX, 293) et 8° Le 29, 645.
14. Barere, Memoires, Paris, 1843, IV, p. 407.
15. Discours sur la proposition d’entourer la Convention d’une garde armee, Paris, in-8°, 14 p. Bibl. Nat., 8° Lb 40, 719.
16. Origines de France contemporaine. La Revolution, III, Le Gouvernement revolutionnaire, p. 247 (ed. de 1896).
17. Les Orateurs de la Revolution, II, livre XI, p. 449 (ed. de 1907).