Франсуаза Кермина
Мне двадцать лет; я поступал дурно;
я мог бы поступить лучше.
Сен-Жюст, предисловие к поэме
«Органт»
с. 13–33
Как вспоминаем мы свою первую встречу со знаменитым человеком, если она произошла, когда он был еще никому не известен? Каким нам вспоминается этот человек, если потом он стал одним из самых грозных членов Комитета Общественного спасения, доверенным лицом Робеспьера, когда, наконец, речь идет о Сен-Жюсте, который и спустя много лет после смерти вновь будоражит память?
Вот вопрос, который мог бы задать себе во времена Империи бывший функционер департамента Эна Огюстен Лежен, воскрешая в памяти тот обед в трактире в окрестностях Лана в 1791 году, где он познакомился с будущим членом Конвента. Ему было не больше двадцати лет, Сен-Жюсту около двадцати четырех, оба были увлечены книгами и новыми идеями. Говорил главным образом Сен-Жюст, выказывая талант убеждать, который и много лет спустя всегда впечатлял его бывшего сотрапезника. К тому же он был красив. Его «достойный облик придавал особенную ценность всем его словам». Довольно высокого роста, элегантный, с низким лбом, но пылким взглядом из-под густых бровей, почти сходящихся в прямую линию, что придавало ему суровый вид, – но это впечатление смягчал благородный, красиво очерченный рот и юношеская живость. «Я слушал его с восхищением», – вспоминает Огюстен.
Этот необычный молодой человек завершил разговор, провозгласив свое кредо: «Мои устремления ограничиваются тем, чтобы жить в деревне, в согласии с законами природы: супруга, любимые дети для моего сердца, ученые занятия для моих досугов, излишки для моих добрых соседей, если они будут бедны». Наивный служащий поверил этим словам, даже не догадываясь, что его собеседник на самом деле был одержим стремлением сделать большую политическую карьеру. К несчастью, Сен-Жюст был слишком молод, и пространство его деятельности было ограничено небольшой частью департаментов Эна и Уаза вокруг маленького городка под названием Блеранкур, где он жил.
* * *
С его происхождением связана небольшая романтическая история. Жила-была в Десизе, процветающем живописном городке на полпути между Муленом и Невером, молодая девушка по имени Мари-Анна, которая, несмотря на свои красивые глаза, в тридцать два года все еще была не замужем. И это при том, что ее отец, Леонар Робино, был королевским нотариусом, прокурором кастелянства, одного из главных в Нивернэ, а также торговцем солью, то есть исполнял важную фискальную функцию, и был богат. Этот нотабль уверенно продолжал путь наверх, которым следовали его предки, булочники-кондитеры во времена герцогов Неверских, ставшие в 1700 году судейскими. Многие из них были эшевенами, распорядителями традиционной «стрельбы по птицам», победитель которой награждался освобождением от тальи. Клод Робино, королевский прокурор, несколькими годами позже участвовал в качестве муниципального должностного лица в открытии нового моста через Луару. Десиз рос и расширялся. Главный город дистрикта с начала Революции, – получивший республиканское имя Рошер-ла-Монтань, – прошел через бурю без большого ущерба, и к концу века стал одним из центров нивернезской экономики, имея три плавильные печи, более десяти кузниц, гипсовые карьеры, стекольные заводы, две большие угольные шахты и склады лучших вин Бургундии.
Несмотря на все свои достоинства, старшая дочь нотариуса не была замужем – вероятно, потому, что была угрюма, религиозна и несколько скуповата. Случилось так, что в городе появился капитан кавалерии, уже староватый, пятидесяти лет, но высокий, сильный, с благородным лбом под шапкой темно-русых с проседью волос и мужественным носом. Это был Луи-Жан де Сен-Жюст де Ришбур из гарнизона, стоявшего по соседству, в Бурбоннэ; он наносил визит своим армейским коллегам, расквартированным в Десизе. Его фамилия с двумя частицами «де» не произвела на королевского нотариуса никакого впечатления. Предложение, сделанное его дочери, он отклонял всеми своими силами.
Это было большой ошибкой, ибо офицер, хоть и не обладал дворянским происхождением, принадлежал к семье постепенно возвышающейся, как и Робино. На протяжении последних ста лет Сен-Жюсты были зажиточными земледельцами в Валуа и могли уже называть себя буржуа, приблизившись к аноблированию. Они принадлежали к новому социальному классу, фермеры-сборщики, которые мало-помалу заняли в хозяйствовании на больших зерновых участках то место, что прежде принадлежало собственникам из духовенства и дворян, привлеченных ко двору. На этих новых хозяев, кроме того, была возложена обязанность наблюдать за исполнением феодальных повинностей, и они проявляли в этом порою больше суровости, чем их предшественники. В частности, Шарль де Сен-Жюст, происходивший из Шелля, весьма преуспел в этой сфере. Сам фермер-сборщик, он женился на дочери сборщика из Намселя, и обосновался с ней в Морсене. За десять лет, с 1750 по 1760, он существенно расширил свои владения и умер богатым владельцем двух домов и полусотни земельных участков. Его сыновья учились у ораторианцев, и седьмой из них, сильный и крепкий Луи-Жан, оставил сельское хозяйство ради военной службы, следуя в этом примеру другого Сен-Жюста, из предыдущего поколения, который поступил в полк принца Конде.
Луи-Жан с трудом продвигался по служебной лестнице. Он стал капралом лишь после шести лет службы, а капитаном через двадцать пять лет; и ему потребовалось еще два года, чтобы получить крест Святого Людовика. За какие заслуги? Это неизвестно, так как его досье в военном архиве содержит очень скудные сведения. Но, награжденный этим отличием, он мог подняться на новую ступень социальной лестницы. Крест Святого Людовика означал автоматическое получение дворянства после трех награждений этим орденом в одной семье, поэтому он мог прибавить к фамилии добавку «де Ришбур» по названию одного из своих владений.
Хоть он и не был молод, капитан все еще подавал надежды, и у него, вероятно, осталось достаточно шарма, чтобы понравиться беспокойной наследнице. Мари-Анна хотела выйти за него замуж любой ценой, но ее отец склонился пред любовью только после трех «обращений», согласно местному обычаю, что отражено в нотариальном акте. Свадьба состоялась 10 мая 1766 г. в церкви Сен-Лоран в Верней, где должность кюре исполнял каноник Робино, дядя супруги. Нежеланный зять отомстил тем, что добавил себе аристократизма: в акте бракосочетания он назвал себя «мессиром» и «кавалером».
У этой немолодой четы 25 августа следующего года родился сын, которому суждено всю жизнь страдать от чрезмерной молодости. Он появился на свет в красивом доме своего деда, расположенном около земляного вала на углу улицы Пешер. Его назвали Луи, как его отца и как многих детей в те времена, и Антуаном, в честь каноника, который его немедленно окрестил в церкви Сент-Аре в Десизе. Капитан, уже вышедший в отставку, не замедлил удалиться от нелюбезной семьи своей жены. Фермер-сборщик (его отец) умер несколькими месяцами ранее, и он поторопился покинуть Десиз вместе с женой, чтобы получить наследство в Морсене. Ребенок был доверен кормилице в Верней, под опеку двоюродного деда. Он оставался там до смерти последнего в 1771 году.
Имели ли эти годы значение в жизни Сен-Жюста? Это были пять лет его короткой жизни, время живых впечатлений, но об этих детских годах мы знаем только то, что он рос под присмотром молоденькой кормилицы и человека, заменявшего отца, который был еще старше, чем его настоящий отец. О его первоначальном воспитании больше ничего не известно. Можно предположить, что оно было религиозным, так как его опекуном был священник. Оно было поверхностным, как и везде во Франции в те времена. Ни один документ не дает нам сведений о точном способе обучения в школах Нивернэ, которое было еще более небрежным, чем в остальном королевстве. Чтобы представить Луи-Антуана в классе, нужно знать процесс обучения в общих чертах и добавить предположения, так как обучение шло на средства общины, его уровень отличался в одной деревне от другой, в зависимости от достатка или щедрости прихожан. Школьные помещения часто были плохо обставлены и плохо отапливались, и иногда уроки из соображений экономии проходили на дому у учителя. Последний, поскольку ему мало платили, пополнял свой бюджет, подрабатывая ризничим, костоправом или могильщиком. Его педагогический талант нес на себе отпечаток этих занятий, но это имело мало значения, поскольку знания, которые он давал, были довольно примитивны. Маленькому Луи, разумеется, был знаком учебник весьма широко распространенный, «Крест Иисуса» или «Божий крест», украшенный на обложке цветным изображением ада. Склонившись над своим пюпитром под образом св. Николая на стене, он учил алфавит, затем три прописи: контурную, круглую и косую, наконец, латынь. Возможно, за невнимание он и получил несколько ударов линейкой, но, судя по всему, никогда не носил «ослиный колпак»: традиция уверяет нас, что учитель, восхищенный его способностями, предрек ему блестящее будущее.
* * *
Капитан де Сен-Жюст стал в свою очередь фермером-сборщиком. Его семья пополнилась двумя дочерьми, Луизой и Франсуазой. Время от времени они приезжали в Десиз, в частности в 1776 году, для того чтобы получить наследство нотариуса Леонара Робино. После этого Сен-Жюсты окончательно обосновались в Пикардии, сначала в Намселе, затем в Блеранкуре. Это укоренение на богатых землях Вермандуа и Тьераша стало новым шагом к преуспеянию. Блеранкур, с его 86 домами и двумя еженедельными рынками зерна и скота, был важным торговым центром между Нуайоном и Суассоном. Преуспеяние сказывалось на его социальном устройстве. В городке имелись две раздельные школы, для мальчиков и для девочек (смешанные школы были признаком бедности), и знаменитый приют начала XVIII века. Городок ценили также за его красивую архитектуру, «прекрасно построенные дома и общественные здания», как говорили о нем еще во времена Франциска I. В конце Старого Порядка предметом гордости служил также дворец, который Шарлотта Потье де Жевр заказала расписать Соломону де Бросу по образцу Люксембургского дворца, принадлежавшего ее подруге, Марии Медичи.
10 октября 1776 года капитан де Сен-Жюст купил на окраине городка со стороны Нуайона, на улице Шуэтт дом ценой 6000 ливров, то есть вдвое дороже того, что он унаследовал в Морсене. Он существует до сих пор. Ветхий, печальный и суровый, он совсем не сохранил былого богатства, которое обнаруживается в акте покупки1: пять комнат в первом этаже, многочисленные подсобные помещения, совершенно новая черепичная кровля, заменившая обычную соломенную, сгоревшую в минувшем году; и даже «маленькая голубятня на крыше», сеньориальное отличие, редкое среди жилищ буржуа. Она должна была нравиться старому солдату, помешанному на дворянстве. Все это окружал большой сад с множеством фруктовых деревьев, украшенный грабовой аллеей, без сомнения необычной, так как современники Сен-Жюста вспоминали ее даже чаще, чем его самого.
Новый собственник не успел воспользоваться своим приобретением. Он умер несколько месяцев спустя, 8 сентября 1777 г. Его сыну, которого с той поры стали называть Луи-Леон, поскольку считали имя Антуан слишком простонародным, было десять, его сестрам восемь и девять лет. У их опекуна собрался совет в составе матери, кузена Роже Лемуана и нескольких друзей – хирурга и четырех торговцев. Решили определить мальчика к ораторианцам, в коллеж Сен-Никола в Суассоне, где учился и его отец. Это учреждение, одно из самых престижных в ордене, принимало только детей богатых и достойных людей, которые были не старше тринадцати лет. Старше этого возраста принимались только экстерны, чтобы избежать риска «большой расточительности и неподобающих нравов».
Чему научился там юный Луи? Прежде всего, той элегантности, которая сделает его знаменитым. Отцы были очень строги в отношении одежды. «Правила коллежа отцов ораторианцев в Суассоне» предписывают в деталях, какие вещи должны быть у поступающих: «два полных костюма, двенадцать рубашек, ночные колпаки, две пары простыней и кошелек для денег», не считая карманных денег, необходимых для приобретения «пудры, помады, лент и пр.» Прическе действительно придавалось большое значение. Дети накручивали волосы на папильотки перед сном, а когда вставали в 6 утра, приходила женщина причесать каждого из них, после чего, точно по расписанию, «слуга делал им косу». Позднее они пудрились и причесывались сами, за исключением праздничных дней, когда их обслуживал парикмахер.
Сен-Жюст также перенял у своих учителей любовь к ораторскому искусству. Периодически организуемые литературные состязания позволяли ему демонстрировать свою прекрасную память. Он тщательно готовил свои маленькие речи, – и останется верен этому методу в дальнейшем. Он говорил позднее Бареру, еще одному великому трибуну Конвента, что лучшие речи не те, что импровизируют или читают, а те, что заучивают наизусть. Кроме того, свои речи он часто начинял цитатами, почерпнутыми из собственных воспоминаний времен коллежа. Соединяя с своим способностям ум и прилежание, новенький не замедлил стать первым учеником в классе. В Фондах Блеранкура хранится похвальный лист с отличием за перевод и сочинение на латыни, который 16 августа 1781 г. получил «ingenus adolescens Ludovicus Saint-Just auditor in 5-eme»2. Все это не способствовало любви товарищей, которые прозвали его за то, что он сочинял стихи, Ассуси. Последний был плохим поэтом, а Луи не любил, чтобы над ним насмехались, особенно по поводу его литературных трудов.
Он стал высокомерен, предавался мечтам в стороне от товарищей – на переменах и во время прогулок по четвергам в Виньоль, деревенскую резиденцию коллежа. Он не играл с другими детьми в триктрак, шахматы или бильярд и умел при случае постоять за себя. Однако свидетельства его пребывания в Сен-Никола приобретают слишком мифический характер, чтобы быть убедительными. Бывшие ученики вспоминают знаменитых людей в манере, противоположной манере Огюстена Лежена. Ему приписывают a posteriori всё его будущее могущество, из него делают «блестящего полководца». Согласно этим свидетельствам, он был заводилой мятежей, подвергался наказаниям, которым сопротивлялся, объявляя голодовку, и закончил тем, что поджег заведение, – по поводу чего один из учителей предрек: «Этот мальчик будет или великим человеком, или большим злодеем».
Под руководством ораторианцев маленький Сен-Жюст упражнялся главным образом в том, чтобы быть «философом», иначе говоря, блестящим предшественником революционеров. Множество талантливых детей, подобно ему, прошли через руки ораторианцев. Орден, основанный Пьером де Берюлем в начале XVII века, достиг своего расцвета после изгнания иезуитов в 1762 г., которое освободило ему поле деятельности. Орденские коллежи распространялись по мере роста среднего класса и соответствующего развития либеральных идей. Успех развратил его, ибо для того чтобы достичь притока учеников, ему приходилось набирать множество светских преподавателей – с тонзурой и в сутане, но не приносивших обеты. Поэтому-то впоследствии и могли ошибочно сказать, что такие террористы как Фуше или Бийо-Варенн были ораторианцами-расстригами. Модернизация преподавания действительно подбирала наиболее ценные открытия в идеологии реформ. Счастливый соперник иезуитов, Оратория в то же время переняла у них инновации в учебной программе, частичный отказ от латыни, возросшую важность наук и особенно истории. При таких изменениях было невозможно избежать заражения политикой. В то время когда к ним поступил Сен-Жюст, ораторианцы уже были противниками старого общества и охотно проводили подрывные доктрины. Сам их устав, который не содержал, как у иезуитов, обязательной покорности «perinde ac cadaver»3 , позволял им представлять форму религиозности более гибкую, во вкусе эпохи. В Сен-Никола большинство преподавателей принадлежали к этой прогрессивной интеллигенции, и с 1789 г. они становятся на сторону патриотов. Настоятель Сюльпис де Молье, в качестве отца-патриота отказался от частицы «де» и отослал деньги коллежа в Национальное собрание. Надзиратель (prefet des etudes), Франсуа Прюно, большой почитатель Неккера, боролся за расширение прав третьего сословия и поименное голосование. Оба они, однако, отказались принести присягу в соответствии с законом о конституционном устройстве духовенства, отцу Прюно пришлось эмигрировать, и он стал учителем одного юного маркиза. Самый экзальтированный из них, Сильви, учитель риторики, отрекся от своих обетов, чтобы жениться, стал общественным обвинителем в уголовном трибунале Эны, и закончил тем, что стал бабувистом. Все это не предотвратило того, что конгрегация была распущена наравне с другими в 1792 году.
* * *
В 1783 г. обучение закончилось, и Луи-Леон возвратился в Блеранкур. Ему исполнилось шестнадцать лет, и ему скучно в окружении юных сестер и набожной матери. Он абсолютно не беспокоится о своей карьере. После получения наследства обоих дедов семья стала богатой, а мадам де Сен-Жюст сумела приумножить состояние, присоединив посредством успешных коммерческих сделок к владениям в Блеранкуре – владения, расположенные вокруг Намселя и Морсена. Ранее, за несколько дней до покупки дома на ул. Шуэтт, ее муж приобрел большой земельный участок. Согласно данным из Фондов Блеранкура, в 1784 и 1787 гг. она стала в свою очередь собственницей двух больших фруктовых садов, купив их за наличные деньги. Ее дочери ко времени их замужества в 1790 и 1791 гг. каждая получили приданое по 20 000 франков, и в 1807 г. она снова будет в состоянии одарить их крупными подарками. После ее смерти в 1811 г. раздел ее владений в Эне и Уазе представлял 25 лотов. Избирательные списки Блеранкура, сохранившиеся в Национальном архиве, в свою очередь обнаруживают, что в 1790 г. Сен-Жюст считался одним из самых крупных налогоплательщиков.
У Луи было много свободного времени. Он проводил его в грабовой аллее за сочинением стихов и рисованием. Говорили, что он очень одарен в области искусств, и это предание подтверждается «эскизом головы Медузы», который он нарисовал карандашом как раз в то время, и который теперь экспонируется в музее Карнавале. Он также много читал. Его учителями были Вольтер, Руссо, энциклопедисты, Монтескье, любимый автор ораторианцев, а также Мабли, первый настоящий теоретик коммунизма, который только что опубликовал свой «Трактат о законодательстве». Изучая в одиночестве столько трудов, он в свою очередь и сам решил заняться сочинительством. История прельщала его прежде всего, так как он много изучал ее в коллеже. То, что вдохновляло его, находилось совсем рядом – это был замок Куси. Он очень любил его руины, часто там прогуливался и по достоинству оценил этот прекрасный замок, все еще производящий впечатление, несмотря на разрушения, произведенные по приказу Мазарини. «Куси стоит на красивом холме, под которым извивается живописная долина», – писал английский путешественник Артур Юнг. Кроме пейзажа, замок предлагал начинающему писателю полный набор впечатляющих образов: опускные решетки, ванты, машкули, каменные мешки, рвы с водой, куртины и подъемный мост, зал Героев и зал Героинь; и все это покрыто туманом легенд. Колокол на колокольне мог, казалось ему, зазвонить сам, если кто-то из жителей города находится при смерти. Один пастух некогда потерял цветок из своего букета на земляном валу и обнаружил там кошелек, полный золотых монет. Он пустился бежать со своим сокровищем, в то время как потусторонний голос шептал ему в уши: «То, что ты забыл, лучше того, что ты приобрел». Возбужденный своим воображением, Луи принялся за работу. Он полагал, что его первая книга должна быть очень серьезной, но мы находим ее очень скучной. В Блеранкуре действительно хранится эта рукопись в двух тетрадях по 64 страницы. «Жюстоведы» тщательно исследовали там каждое слово. И диагноз их был таков: в то время, в 1785 или 1786 гг., у него не было абсолютно никаких революционных идей, он на удивление сильно почитал французских королей и знатных пикардийцев, оставляя без внимания несчастья средневековых тружеников. Также его очень волновали военные подвиги. Понятно, что Ангеран Жестокий переусердствовал, за один раз вырывая глаза десяти несчастным, но с одной стороны, он находился под влиянием демонической Сибиллы де Шато-Порсьен, сумасшедшей, а с другой – искупил свою вину надлежащим образом, даровав аббатству свой фьеф.
Эта компиляция интересна лишь тем, что мы можем угадать в ней главные темы – мечты о военных походах, презрение к испуганным женщинам – и почти невероятную трудоспособность. Рукопись была переписана; она несет на себе следы заимствований, содержит многочисленные подготовительные материалы. – Это произведение заслуживает внимания по крайней мере из-за одного слова, – случайный росток, брошенный туда с несколько иным значением слова «нация»: «Новые завоевания этого года были не менее славными для нации, чем завоевания предыдущих лет».
Замок Куси обладает еще одним достоинством: он стал поэтическим обрамлением так называемого великого любовного романа Сен-Жюста. Его внимание привлекла одна соседка, пухленькая блондинка с лицом, покрытым веснушками, на год старше его, дочь городского нотариуса. Эта связь с Терезой Желе, приобрела ли она то романтическое значение, какое ей приписывает устойчивая традиция? Свидетели рассказывали об этом – интересующие нас лица не сказали ни слова. Из документов известно только, что в конце декабря 1783 г. Луи и Тереза были крестными отцом и матерью у сына городского кожевника, и что 25 июля 1786 г. молодая девушка вышла замуж за богатого юриста, Франсуа Торена, который благодаря этому занял место нотариуса Желе, как говорили, желанное для Сен-Жюста.
* * *
Было ли у него разбито сердце, или нет, – вскоре после свадьбы Терезы он убежал из дому, захватив с собой серебро. Этот проступок имеет множество толкований: некоторые его отрицают вопреки очевидному. Другие допускают, преуменьшая его. Некоторые оправдывают Сен-Жюста: он не мог украсть то, что принадлежало ему. Это семейный тезис, повторяемый из поколения в поколение. Его считают невиновным со слов его правнучатого племянника, сказанных в 1907 г.: «Сразу по окончании учебы у ораторианцев в Суассоне, он начал усердно работать, и несмотря на молодость, управлял делами и имением своей семьи столь же уверенно, как это делал его отец».
С тех пор как Луи-Антуан вернулся в Блеранкур, он приобрел юридическую дееспособность, но ему было только девятнадцать лет, и он был весьма расточителен – каким, впрочем, останется всю жизнь. Ему наскучила грабовая аллея, и захотелось поехать в Париж развлечься. Его мать строго охраняла свой сундук, и чтобы оплатить путешествие, он забрал миску, кубок и три чашки, к которым добавил, как память, пару отцовских пистолетов4. По приезде в столицу он остановился в отеле и сразу же зачастил в театры и кафе Пале-Рояля. Он сам описал свои развлечения в поэме «Органт», которую опубликует позже. Так, он отправился в Комеди-Франсэз, где актеры ему совсем не понравились, даже знаменитый Моле, «который безнаказанно терзал своим талантом Мольера», и старый Дориваль, «от игры которого шатался дворец, когда он жевал стихи своим последним зубом». Единственная «восхитительная», которая порадует его, и по совпадению станет фанатичной приверженкой Марата во время Революции, это Дорфей.
Разъяренная мадам де Сен-Жюст попросила помощи у сына сеньора из Намселя, с которым семья ее мужа давно была связана, шевалье Брюне д’Эври. Сжалившись над ней, лейтенант полиции Тиру де Кронь быстро нашел виновного, которого препроводил к комиссару Шатле. Тот сознался во всем, добавив, что он не осмеливается возвратиться к матери. Он уже раскаивался в своих необдуманных поступках. Отцы ораторианцы, которым он представился, плохо его приняли. Он продал серебро ростовщику и остался без единого су, с перспективой записаться в военную службу, или отплыть в Америку, если дойдет пешком до Кале. Вдобавок он был болен. Чтобы дать знать своей матери, он отправил ей, изменив почерк, письмо от мнимого доктора. Он уведомлял ее, что его пациент слишком много работал, и «если будет так продолжать, ему останется не больше года жизни», что он во всем выказал выдающиеся способности, особенно к физике и медицине, и «если он изберет себе профессию, то обязательно станет достойным человеком». Он срочно прописал ему антигеморрагический порошок, очень дорогой, который можно купить только в Париже. Короче, интересующий ее молодой человек нуждается в деньгах, а также в нежности. Он запретил сообщать свой адрес, но необходимо написать ему «дружески, потому что он никогда не встречал таких чувствительных людей».
В действительности Луи-Антуан страдал скорее от болезни, частой у обитателей Пале-Рояля, где, как написал он в поэме «Органт»: «Счастье может называться v…le»5. Это полупризнание в 1794 году найдет своеобразное подтверждение. Согласно доносу стукача из тюрьмы Карм во времена «заговоров в тюрьмах», доктор по имени Ноэль Вироль поносил «этих … развратников, Сен-Жюста и Колло, которых он вылечил от…, в частности одного из этих двоих мерзавцев, очевидно Сен-Жюста, который ему не заплатил». Чтобы сделать это, ему пришлось бы продать то, что у него осталось, отцовские пистолеты, но он их сохранил, – что позволит племяннику в 1900 г. потрясать ими как свидетельством его невинности.
Возвращение в грабовую аллею было ему необходимо, но возвращение достойное. Поскольку его все же следовало наказать, ему пришлось провести шесть месяцев в исправительном заведении мадам Мари де Сент-Коломб на ул. Пикпюс. Там он сразу же стал делать долги, чтобы купить, как у ораторианцев, пудру, помаду и гребни. Мадам де Сен-Жюст замучила беднягу Брюне д’Эври своими указаниями. Ее сын должен ограничить свои безумные траты. Она выслала ему редингот «очень простой и дешевый» и шесть рубашек, которые нужно было ему выдавать по две за один раз, чтобы у него не возникало искушения продать их.
Письмо от врача, даже если она и не уличила сына, подало ей идею в свою очередь сказаться больной. Она объявила, что находится при смерти. Луи-Антуан уступил ее шантажу без особого раскаяния. «Единственное лекарство в моей власти, – писал он к шевалье высокомерно, – это будущее. Я благодарен вам, сударь, за ваши советы; решение делать добро им предшествовало. Я последую им, и больше не буду откладывать планы, которые сам себе наметил». Великодушие его корреспондента стоило, без сомнения, некоторых компромиссов: он заплатил его долги.
Блестящий ученик в конце концов добился лишь скромной должности второго клерка у прокурора, знакомого одного из его друзей по коллежу. Он оставался там недолго, несмотря на то впечатление, какое произвел на юную сестру своего друга, – и в конце 1787 г. мы находим его фамилию в списках студентов юридического факультета в Реймсе. Там ему переутомление абсолютно не грозило. Накануне Революции обучение праву было особенно посредственным. Наказы Генеральным Штатам полны жалоб на то, что некомпетентные магистраты дурно отправляют правосудие: «Они довольствовались тем, что приезжали в конце каждого триместра в город, где были записаны, изучали несколько статей из Юстиниана, цитировали их экзаменаторам, которых сами и выбирали; давали им продолжать тезис, который сами не выучили, и вот они – юрисконсульты», – читаем, к примеру, в наказе Сен-Совер-ле-Виконт.
Если вы хотели быстро получить диплом, и если вы были богаты, Реймс – это то, что вам нужно. «Там можно было купить все: степень, диссертацию, аргументы», – писал один бывший студент, Бриссо, в будущем – лидер Жиронды, – и добавлял, что темой его экзамена было право евнухов на женитьбу. Штат этого факультета был настолько переполнен, что в 1761 г. канцлер Ламуаньон приказал провести расследование. Было установлено, что кандидаты подписывали многие регистрационные документы задним числом, чтобы получились положенные два года обучения. Порядки, без сомнения, нисколько не изменились и ко времени пребывания там Сен-Жюста, так как, поступив в октябре, он стал лиценциатом права в апреле следующего года. Потому-то это учебное заведение и пользовалось популярностью.
Многие из тех, с кем будут считаться при Революции, закончили его: Ролан, а после него и те, кто будет оспаривать у него сердце его жены, Бюзо и Лантена; Дантон и его друзья, и те, кто станет, наряду с Сен-Жюстом, ведущими депутатами от Эны в Конвенте – Кондорсе и Дебри. Студенты права водили дружбу со своими соседями с медицинского факультета, которые также станут видными якобинцами, к примеру, Дюбуа-Крансе, и у всех на устах был один лозунг: «Свобода». Их энтузиазм подогревался контактами с иностранными студентами: немцами, голландцами, англичанами, и в особенности с американцами. Для Сен-Жюста это была вторая встреча с Новым Светом. Многие его соотечественники из Блеранкура записались добровольцами в армию Рошамбо, как некий Виктор Бульнуар, который пригласил его быть свидетелем на свадьбе. Тридцать офицеров пикардийского полка получили крест Святого Людовика за участие в войне на стороне восставших, и в 1781 г. герцог де Жевр организовал во дворце Блеранкура большой праздник в честь взятия Йорктауна.
О правах человека на факультете права не дискутировали, поскольку его декан, Рене Вьеллар, был дьявольским реакционером. В 1789 г. он будет с крайней жестокостью подавлять манифестации в предместьях Реймса. Студенты собирались в основном у булочника Фуэ, на улице Пти-Серф. Его сын был близким другом молодого и блестящего студента из Шалон-сюр-Марн, юноши атлетического сложения с трубным голосом, Пьера-Луи Приера, в будущем – члена Комитета общественного спасения. Что касается Луи-Антуана, он дружил с бывшим главным хирургом армии Лафайета Ноэлем Какэ, который рассказывал ему о своих путешествиях и помогал находить рифмы. Он не забудет его, и позже, во время своих миссий на Северный фронт он сделает своего бывшего однокашника генеральным инспектором военных госпиталей.
Его соседом по комнате также был молодой человек из Фер-ан-Тарденуа, изучавший теологию, которому предстоит претерпеть одну за другой все превратности, выпавшие в ту эпоху на долю церкви: сначала викарий бедного прихода, потом редактор наказов низшего духовенства, затем конституционный кюре, расстрига, потом муж монахини. Он умрет фармацевтом в Реймсе, сохраняя с благоговением давнюю переписку с Луи-Антуаном, где, как он говорил, «трибун делился с другом своими мечтами, трудами, успехами», с «самой искренней дружбой». Эти излияния, к несчастью, сгорели, а скорее всего и существовали лишь в воображении этого Никола Леклера и его потомков. Сен-Жюст не был настолько открытым человеком. У жителей Реймса он оставил о себе лучшие воспоминания, чем в Суассоне. Благосклонное предание утверждает, что он показал себя «веселым, жизнерадостным и любезным».
* * *
По возвращении в Блеранкур его хорошее настроение испарилось. После прогулок по благородной аллее, затененной липами, которая вела к замку, ему вновь пришлось затвориться в своей грабовой аллее. Она была обширной, так что он смог поставить там три стола на расстоянии ста шагов один от другого. Таким образом, он не терял ни минуты, чтобы набросать на листах бумаги заранее заготовленных – все, что придет ему в голову. Иногда слышали, как он громко декламировал. «Когда он возвращался домой, чтобы разобрать эти бумаги, – рассказывает старая служанка, – он говорил нам ужасные вещи». Какие? «Ничего страшного, – будет уверять его сестра, мадам Декэн, в кружке пожилых господ, собиравшихся у нее во времена Реставрации, – он сочинял милые стишки, где розы выражают свою досаду на то, что имеют шипы». Луи, разумеется, берег от взглядов старшей из своих сестер порнографическую поэму, которую хранил в своем столе!
«Органт», тяжеловесная эпопея в двадцати песнях, не имела большого значения для самого автора, он даже не даст своего согласия на второе издание в 1792 году; но ей придают чрезмерно большое значение в его наследии, снова поддерживая эти вредные веяния. «Похабная», для одних, тех, кто видит в Сен-Жюсте случай помешательства на сексуальной почве, нашедшего выход в терроризме; «символическая» и даже «метафизическая» для других, кто считает его предшественником Рембо.
В действительности, как и с историей Куси, речь идет об утомительной компиляции из его любимых авторов – Ариосто, Лафонтена, Вольтера, с вольностями, которые всегда возбуждают поэтов-подростков, особенно если они пишут украдкой, в учебной зале ораторианцев. Должны ли мы видеть во всех этих «верчениях задом» персонажей – неуклюжую копию занятий их автора?
Следует сказать, к его чести, что некоторые сцены написаны блестяще. Возьмем происшествие в монастыре, «непристойный» пассаж, перед которым лицемерный Тэн закрывает лицо руками. Банда наемников вторглась в обитель, старшие монахини убежали в башню, оставив как приманку новеньких. Последние, убежденные в том, что их ждет мученичество, стараются преуспеть в этом:
Едва увидев нечто, непонятно что
Сюзанна решила взять его и целовать.
Прильнув святыми устами к гордому орудию,
Сестра взяла его своими жадными руками,
Как освященную свечу в утро первого причастия,
И прижала к влажным губам,
Сладчайший Иисус, небесный херувим,
И ласкала его благочестивой рукой,
Восклицая, вся освященная:
О, как он мил, меня спасая!
И конечно, старые монашки, созерцая эту сцену из окна донжона, очень сожалели о своем неуместном страхе.
Мы же, напротив, не можем уличить Сен-Жюста в сверхсексуальности. Его воспоминания о Пале-Рояле были мучительны, и его «Органт», если оставить в стороне форменное шутовство, разоблачает скорее темперамент романтический и наивный. Париж в его глазах – это «логово разбойников», а мир – «сумасшедший дом». Гораздо более его привлекает пристанище в духе Вергилия в деревне, с нежной возлюбленной, которую он будет искать в полях. Не увидим ли мы здесь портрет Терезы?
Хочу, чтоб у нее был гибким стан,
Открытым сердце, чтоб было ей всегда 15 лет,
Чтобы глаза ее сияли, нежность выражая,
Я ей бы улыбнулся на прощанье
Без дерзости, немного шаловливо.
Огюстен Лежен, его сотрапезник в Лане, напомнит ему эту любовь к пасторали шесть лет спустя, в самый разгар Террора: «Другие времена, другие речи, – пожмет плечами член Конвента, – когда нужно действовать, как враг Тарквиниев, не время читать идиллии Геснера». Но «Органт» был не только пасторалью. Когда там говорится о войнах Карла Великого и его героях, выступавших против саксонцев, которыми командовал Витикин, кровопролитных битв мы видим ничуть не меньше, чем сельских поцелуев. В этой средневековой поэме в первый раз проявляются грани сложной натуры Сен-Жюста, этого двуликого Януса, одна сторона которого обращена к действиям, а другая – к созерцательному покою. Мечты о славе – или еще более горделивые мечты об отсутствии славы.
Наконец, если в творениях людей бывает смысл, скрытый от них самих, когда слова еще неведомой им глубины как бы сами собой соскальзывают с кончика пера, то подобно тому как в монография о Куси пророчески является слово «нация», в поэме «Органт» возникает слово «террор»:
В пропасти видны те, кто сбился с пути,
И измеряет ее черную глубину,
В окружении домашних духов и призраков,
И возле них порхают сновиденья;
Вся ночь Террора их рассеет,
Чтобы наполнить страхом сон тиранов.
* * *
Даже если бы Луи целиком посвятил себя поэзии, он не мог бы игнорировать окружающий мир и его несчастья. Чего стоил один лишь 1788 год! Он вышел из грабовой аллеи, чтобы принести несчастным лекарства, воистину, святой Винцент де Поль6, если верить одному из его друзей детства, Пьеру Тюилье7, сыну егеря из Блеранкура: «Я расскажу, с каким рвением ты защищал угнетенных и несчастных, когда ты проделывал трудный путь пешком в непогоду, чтобы отдать им свои заботы, свое красноречие, свое состояние и свою жизнь».
В этом сердечном свидетельстве есть по крайней мере два точных факта: плохое состояние дорог в Пикардии и страшная непогода. Дорожная барщина (corvee), лишь недавно, в 1787 году, отмененная, заключалась в содержании в порядке больших дорог, и пахарь, землекоп поневоле, всегда с большим трудом добирался на своей двуколке до соседней деревни. По возвращении Сен-Жюста эти места подверглись, подобно другим районам Франции, воздействию климатических катастроф. В них можно усмотреть непосредственный повод к Революции. Сен-Жюст сам написал в своем первом политическом труде: «Нищета и тяготы 1788 года всколыхнули чувства, люди осмелились говорить о своих несчастьях». 13 июля была страшная буря. Крупный град, размером с голубиное яйцо, побил в районе Намселя урожай, убивая дичь и скотину; ветер вырывал деревья. Цены на зерно в Блеранкуре утроились. В октябре новый смерч частично разрушил школу для девочек, став предвестником ужасной зимы 1788–1789 гг., когда Эна замерзнет, а по обочинам дорог будут лежать бедняки, умершие от холода. Старики вспоминали столь же памятный 1709 год, когда «бедняга кот, по обыкновению медленно вылизывающий свою миску, мог приморозить к ней свой язык».
Луи-Антуан, полагавший себя всесторонним поэтом, не забыл обратить в рифмы окружающие бедствия. В «Органте» можно прочесть:
Рукою немощной, иссушенной нуждой,
Напрасно пахарь разрывает землю;
Вернется вечером, и страшное отчаяние
Сойдет в его печальное жилище:
Он встретит безутешную жену.
Нашу хижину, скажет она, ограбили.
Кто ж сделал это? спросит в ужасе супруг;
Кто ж сделал это? кто же допустил? – Король!
Король, мой сын, его губительная слабость.
С. 36–42
Он писал «Органта», читал Монтескье, помогал обездоленным, но в 1788 г. еще ни один документ не показывает, чтобы он занимался политикой. В архивах обнаруживаются лишь подписанные им предупреждения должникам-земледельцам, которые не вовремя платят недоимки. Ничто не могло бы лучше подтвердить слова его правнучатого племянника, сказанные в 1900 году, что он занимался лишь делами своей матери! На самом деле, теперь, как и всегда, он мечтал уехать в Париж, тем более что у него было там много дел. Публикация поэмы, наконец-то законченной, предоставила ему случай. Поэма появилась в начале мая 1789 года, и лейтенант полиции Тиру де Кронь – снова он – приказал 10 июня схватить его. Согласно преданию, автору, во избежание преследований, пришлось укрыться у одного из своих земляков, – но это значило бы придать слишком большое значение какому-то дерзкому памфлету, слишком банальному среди множества других на ту же тему. Поэт, оставшийся анонимным, наивно бросал вызов цензуре, дав сам в приложении ключи к своему ребусу: Сорни, это всего лишь герцог де Коссе-Бриссак, «весьма высокопоставленный человек»; Аделинда, это Дюбарри, его любовница; Каролина, это дочь мадам де Полиньяк, которую лишил невинности какой-то паж, и т.д. Певец альковных секретов раскрыл достаточно, он думал, как и все, что король – это «бедняга», что королева «может пожертвовать всем в похотливом раже». Дело об ожерелье, преобразившемся в «недоуздок», он также не обошел вниманием:
И вы узнаете, что целых шесть недель
И стар, и млад, и умный, и дурак
Говорили о нем за столом у принцев
И в будуарах каждой провинции.
Гримм дал по поводу этого «шедевра» единственный разумный комментарий: «Это произведение молодого человека, который чересчур много читал «Девственницу», и который читал ее недостаточно. Реминисценции и неумелые имитации, но ни остроумия, ни изящества, ни гения». Позднее Ламартин благосклоннее отнесется к поэме; быть может, он вдохновится в своем «Озере» вот этим прекрасным четверостишием, лучшим у нашего поэта:
Кто б ни был ты, любезный шевалье,
Что привело тебя на этот берег?
Ты видишь время? Его быстрый бег
Приблизит нас к любви и наслажденью.
Ему еще не довелось испытать того, что так ранит дебютанта, ему это даже не снилось. Протоколы книготорговцев позволяют понять, почему книга прошла незамеченной. Мы нигде ее не найдем. Одна продавщица заявит, что действительно слышала, как клиенты спрашивали книгу, но что она не читала ее, и никто из агентов не предлагал ее ей. Другие говорили, что они отказались от нее, так как нашли цену слишком высокой.
В Париже происходили куда более значительные события, и в этом – единственная польза «Органта» в жизни Сен-Жюста. Из-за этой книги он оказался в Париже в самый подходящий момент, – когда 5 мая депутаты собрались в первый раз; когда 20 июня они произнесли в Зале для игры в мяч свою знаменитую клятву не расходиться до тех пор, пока не примут Конституцию; когда Бастилия была взята 14 июля.
Луи-Антуан присутствовал при разрушении крепости. Любитель феодальных руин, он прогуливался там и даже развлекался расшифровкой надписей, оставленных заключенными, вот этой, например, которая датировалась 1702 г.: «Я больше никогда не увижу мою бедную жену и ребенка». Это его взволновало. Что до мятежа, он его ужаснул. «Я слышал радостные клики необузданного народа, который тешился клочьями человеческой плоти», – напишет он несколько месяцев спустя. Находясь на трибунах для публики, он стал свидетелем дебатов в Ассамблее, которые его воодушевили. «Ничто так не ласкает слух Свободы, как волнения и крики в народном собрании. Там пробуждаются великие души, там разоблачают себя интриганы, там все, что фальшиво, уступает место добродетели».
Он снова изменил имя. Теперь он именовался господин Леонар-Флорель де Сен-Жюст. Первое имя – это имя его деда по матери, второе остается для нас данью неясному романтизму. Перекрещенный таким образом, он пытается сблизиться с теми, с кем считаются в Париже, в частности, с Камиллом Демуленом, также пикардийцем, который собирал своих единомышленников в кафе де Фуа. Генеральный прокурор фонаря был в зените славы и надрывался, зажигая народ речами. Он снизошел до того, чтобы включить скромную публикацию об «Органте» в свою новую газету «Революции Франции и Брабанта», но его содействие этим и ограничилось. Таким образом, Сен-Жюст снова должен был вернуться в свою грабовую аллею. Однако по возвращении в Блеранкур он стал другим человеком. Оставив эротическую поэзию, он стал революционером, и после последней пасторали «Арлекин-Диоген» отказался от сочинения стихов.
Готовый перейти в рукопашную, он оказался в подходящем месте. Край был сильно взволнован. Урожай после суровой зимы 1788–89 гг. был плохим, и краю угрожал голод. Королевское сельскохозяйственное общество тщетно разрабатывало различные проекты по замене хлеба из пшеницы. Грабежи и мятежи повторялись, перерастая в настоящий бандитизм. В самом Блеранкуре группы молодых людей нарушали порядок на рынках, так что пришлось вызвать войска, расквартированные в Нуайоне. После взятия Бастилии зловещие слухи поползли по деревням: кто знает, вдруг эти парижане, способные на все, вздумают явиться сюда за пропитанием и потопчут зерно? Эти разбойники, столь же многочисленные, сколь воображаемые, наводили Великий Страх во всем королевстве8. В Блеранкуре, как и в других местах, собственники собирались защищать свое добро. В начале января 1790 г. Общество стрельбы из лука, чье стрельбище граничило с садом Сен-Жюстов, объединилось с главными налогоплательщиками города, чтобы сформировать Национальную гвардию. Этим отрядом командовал нотариус Желе, ненавистный отец, отказавший Луи-Антуану в руке Терезы, окруженный верными ему людьми: Франсуа Тореном, его счастливым зятем и преемником, а также шурином последнего, еще одним нотариусом, Эмманюэлем Декэном. Но их власть была недолгой. Вскоре согласно закону от декабря минувшего года, муниципалитет был обновлен в духе патриотизма.
Сен-Жюста, всегда и для всего слишком молодого, там опять не было, и ему казалось, что время для него течет медленнее, чем для других. Однако он сблизился с вновь избранными, прежде всего с мэром Луи Оноре, и с прокурором-синдиком Франсуа Монневё. К тому же его самый близкий друг Пьер-Виктор Тюилье только что стал секретарем муниципалитета. Двадцать первого февраля подпись Луи-Антуана первый раз появляется в муниципальных регистрах. Он принес обязательную гражданскую присягу в сопровождении своей матери и двух сестер. Не занимая никакой официальной должности, он окружил себя группой молодых честолюбцев, составивших оппозицию реакционным нотаблям. Эмманюэль Декэн, овдовев, женился на Луизе де Сен-Жюст. Теперь он был зятем Сен-Жюста, а не Торена, и к тому же занял место Желе во главе Национальной гвардии. Для нотариуса это было уже слишком.
Он отказался принести присягу и оставить свой пост в Национальной гвардии. Присланных эмиссаров его жена встретила, как собак. Она кричала, что плюет на них и их Национальную гвардию, и что не примет таких оборванцев. Шум заставил Желе выйти из кабинета, и он даже переплюнул в брани свою жену. Но в апреле оскорбленные члены муниципалитета заставили власти написать в избирательных списках все то дурное, что они думают о нотариусе: «Сьер Луи-Антуан Желе – бич общества, который приводит в отчаянье наши деревни». К тому же теперь он стал еще более нелюдимым, чем раньше! «Он захватил в свои руки деньги сиротского приюта, заставил умирать от нищеты три или четыре деревни. Он отказался от гражданской присяги и боролся, как тигр, в судах, в которые втянул нашу коммуну. Торен также предал коммуну самым подлым образом. Мы не хотим больше страдать от них».
Желе также звали Луи-Антуаном; может быть, поэтому его юный враг стал называть себя Луи-Леоном. Можно подумать, это он напитал желчью перо своего друга – секретаря, и его влияние проявилось еще более весомо некоторое время спустя, когда встал вопрос об избрании судей дистрикта. Собрание в Блеранкуре было столь бурным, что выборы предпочли перенести в Шони. Это дало Сен-Жюсту случай для его первого политического послания, в котором можно увидеть изобретательность соединенную с демонстрацией добрых чувств. Составленный адрес не был написан его рукой, ни даже рукой Тюилье, а надиктован кому-то третьему. Однако кто не узнает подающего надежды трибуна в этой тираде: «Четыре лье привели в уныние бедняков. Если в кантоне найдутся враги общественного блага или узурпаторы, только они и останутся, чтобы участвовать в выборах, а судья из их среды уж никак не будет избранником народа. Если бы вы согласились, господа, учитывая удаленность города Шони и малый достаток людей из деревни, простить тех немногих, кто совершил зло, находясь вероятно в ослеплении, в пользу пятисот человек, делающих добро! Ведь мы братья, господа, и мы могли бы быть врагами только как братья, – а они обнимутся и примирятся».
В следующем месяце он сделал еще один сильный ход. Животрепещущим вопросом было гражданское устройство духовенства; голосование по этому вопросу должно было состояться в июле. Как нарочно, он получил пакет с клерикальными брошюрами, которые неизвестный автор просил распространить. И хотя это не затрагивало его лично, пренебречь столь прекрасной возможностью было невозможно. Он пришел в мэрию, демонстративно подозвал курьера и потребовал собрать совет. Члены совета, воодушевленные синдиком Франсуа Монневё, настойчиво и «единогласно» просили выступить господина де Сен-Жюста. После прочтения брошюры собрание, «справедливо возмущенное гнусными принципами, которые враги Революции хотели распространить в умах народа, постановило немедленно их разорвать и сжечь». И Луи, как Муций Сцевола, поклялся, держа руку над пламенем, «умереть за Отечество и Национальное собрание, и скорее погибнуть в огне, как этот отвратительный листок, чем забыть свою клятву». Все присоединились к нему, рыдая от избытка чувств. Мэр Луи Оноре поздравил молодого человека, достойного своего отца, деда и прадеда, которых он знал. Этот прадед немного затерялся в исторической ночи, но мэр подчеркнул возросшее достоинство его семьи. И добавил такую прекрасную фразу: «Продолжайте в том же духе, как Вы начали, и мы увидим Вас в Национальном собрании».
Не забудем, что мы обязаны этим протоколом перу верного Тюилье, секретаря муниципалитета, – как и поучительным заключением, которое будет сопровождать его послание в Национальное собрание: «Счастлив народ, который свобода сделала добродетельным, и который фанатично предан лишь истине и добродетели! Будьте снисходительны к крестьянам, которые плохо умеют выражать нежность и благодарность, но которые в случае необходимости предоставят Национальному собранию свои сердца, кровь и штыки». Депутаты, несколько взволнованные, приняли по обычаю поздравления и постановили напечатать адрес9, но имя Сен-Жюста, привлекшее таким образом их внимание, вскоре затерялось в океане похожих посланий, наводнявших Собрание ежедневно.
1. Дом в настоящее время отреставрирован, и в 1996 году там открыт музей Сен-Жюста – прим. переводчика
2. «благородному отроку Людовику Сен-Жюсту, ученику 5-го класса» (лат.)
3. подобно мертвецу (лат.)
4. Автор не называет еще некоторые предметы, увезенные Сен-Жюстом из дому – кольцо тонкой работы с розеткой, пакет галуна, украшавшего некогда отцовский мундир, всякие мелочи, а также еще один кубок (по описанию двух предметов, обозначенных разными словами – gobelet и timbale – обоим соответствует одно и тоже русское слово), – кстати, оба несут на себе имена прежних владельцев – «Сен-Жюст» и «Робино, кюре Десиза»; помечена инициалами «E.R.» (Эдмон Робино?) и «миска». И все это вместе взятое – уже не совсем подходит под банальное «столовое серебро» – наиболее привычное в настоящее время значение слова argenterie, использованного автором. Другую версию этой истории см. у Дениз Сентор-Бино (ред.)
5. verole – так прежде называли всякую болезнь, оставляющую отметины на коже, в частности – серьёзные венерические болезни (ред.)
6. Винцент де Поль (варианты – Венсан де Поль, Викентий де Поль) – священник, создавший в середине XVII века общество Дочерей Милосердия, которые вместе с своим наставником помогали бедным больным, заключенным в тюрьмах, голодающим во время бедствий, воспитывали подкидышей. Канонизирован Католической церковью (ред.)
7. В «Заметках относительно Сен-Жюста, извлеченных из бумаг гражданина***», которые были опубликованы в 1800 г. в качестве предисловия к «Фрагментам о Республиканских установлениях», упоминается «несчастный Т***, друг и товарищ Сен-Жюста, который после гибели того, с кем он связал свою судьбу, влачил свою жизнь в слезах и страданиях» и «умер в страшных мучениях». Поскольку Пьер Виктор Тюилье действительно умер в тюрьме вскоре после Термидора, автором этих «Заметок» скорее всего является еще один близкий друг Сен-Жюста, Пьер Жермен Гато (ред.)
8. Природу и механизмы Великого страха исследовал в свое время Жорж Лефевр, а Люсьен Февр подробно проанализировал его труд (ред.)
9. Адрес Блеранкурской коммуны, зачитанный с трибуны Национального собрания