Ив Мишалон

СТРАСТИ  по  СЕН-ЖЮСТУ

(Yves Michalon. Les passions selon Saint-Just. Paris, 1981.)

Перевела и предоставила для библиотеки Елена Викторова

Аннотация

...10 термидора Сен-Жюст погиб на гильотине в возрасте 26 лет. Миф родился. Сен-Жюст – блистательный, Сен-Жюст – чересчур христианин, Сен-Жюст – горделивый творец диктатуры, орудие судьбы, кровавый плод опасной иллюзии... Никогда не исцелиться от Сен-Жюста.

На фоне современных политических выступлений его лихорадка, его страсть, его тревога более чем когда-либо кажутся отдаленным эхом нашего времени. Слово обязывает. Сен-Жюст его произносит и – дерзает.

До конца преданный Республике, он обращается сегодня ко всем тем, кто желает следовать за ним в непримиримых поисках абсолюта.

Вопреки его воле, вопреки нашей воле, бывают времена, когда о нем начинают сожалеть. Вопреки... – сюжет этой книги. Книги, которая противопоставляет Сен-Жюста его судьбе, Сен-Жюста – его словам, и которая вопрошает нас.

Это настоящая критическая биография, автор которой вводит читателя прямо в сердцевину жизни самого волнующего из карьеристов и самого противоречивого из молодых богов политики.

Входная*

Уже светает. Собирается гроза, и в свинцовом небе неясно вырисовывается тень кафедрального собора. Собора, сложенного из уверенности и абсолюта. Под его покровом, обратив глаза невесть к каким горизонтам, Сен-Жюст спит и видит сны. На свете нет ничего более странного, причудливого, сумасбродного, чем эта грёза. Но рядом с утопией – блуждающим огоньком, затерянным в ночи, легким запахом, заглушенным кровавыми испарениями – осталось грубое дело: оно зовется Историей.

И история этого дня сливается с человеком. Индивидуальностью, не имеющей себе равных. В нем смешалось возвышенное и отвратительное, мудрость и абсурд, тиран и жертва. Это добродетельный тигр, суровый безумец, сердце, окаменевшее в непостижимых мечтах о прошлом. Может охватить ужас при виде этого слишком молодого, слишком красивого блондина, мрачного красавца, облачившегося в броню целомудрия. Вся кровь пульсирует в мозгу, в сердце, видимо, ничего нет …

Тэн видел в нем «живой меч», а Мишле – «архангела смерти». Для Ламартина он был «мечтой республики Дракона». Сент-Бёв находил в нем только «жестокого и театрального молодого человека, а Баррес писал о «лампаде в склепе». Виньи неласков к нему: «О, наивный каратель, о невинный палач!» И более близкий к нам Камю: «Сен-Жюст изобрел тот род серьезности, который превратил историю двух последних столетий в утомительный «чёрный» роман»;

Сен-Жюст, добродетельный революционер, борец со злом монархии кровавый плод благородной иллюзии, орудие судьбы, горделивый творец диктатуры, жестокий, но искренний, – возрождается вновь и вновь.

Сен-Жюст – дева и жертва, Сен-Жюст – великолепный, Сен-Жюст – чересчур христианин. Святой и праведник. Le Saint et le just. Нежная и прозрачная красота имени, красота самоотрицания и борьбы. Холодность.

Сен-Жюст говорит. В его речах отчетлив привкус монастыря. Неважно: они гремят, они разят молнией. Кровь ангела вскармливает ненасытного дьявола, стерегущего его. Универсальность и мистификация. Горячая кровь, которая проливается и застывает. «Лазурная кровь», гордая, твердая, чеканная¹.

«Сен-Жюста никогда не перестанут перечитывать: его история никогда не будет завершена или написана полностью. От поколения к поколению, по мере того, как будет разворачиваться история, он не перестанет будоражить мысли людей. И пробуждать их энтузиазм»². Или их страх. Проблема остается открытой.

Но будем милосердны, не бросим людей, верящих в Ад. Они протягивают к нам руки, руки отягченные действием. Пытаясь изменить мир немедленно, они придают ему трансцендентность. В их жилах течет горячая беспокойная кровь, и всё их существо живет в ритме их эмоций. Они говорят с нами обложенным языком идеала, говорят приподнято и громко, с пылом и мужеством.

Сегодня больше чем когда-либо настало время выслушать голос действия. И тогда брызнут искры – свидетельство великолепного замыкания, возникшего от неизбежного соприкосновения беспокойства и активности, страсти и добродетели.

Да, пока будут существовать люди, то здесь, то там зажигающие огни пожаров, люди, еретики, нонконформисты, «контрас», «аполитичные», планета будет равнодушно совершать свои медленные и неумолимые обороты (revolution). Пока не придет черед последнего.

* * *

«XVIII век должен войти в Пантеон истории»³. Конец века. Во французском королевстве голод. Выпускаются всё новые и новые ассигнации, буржуазия теряет терпение у врат власти. Какие-то мятежники, подталкиваемые нуждой и невзгодами, бросаются брать Бастилию, символ королевской власти. Внутри – один обесчестивший себя дворянин, два сумасшедших и четыре фальшивомонетчика. Революционный миф родился. Он еще жив. Однодневная авантюра отзывается во всех умах. После трех лет энтузиазма жаждущие свободы забывают о братстве и стремятся к равенству. На улицах поют «Ca ira!» Король приговорен к смерти. Мирабо и Робеспьер, Дантон и Сен-Жюст – герои Революции проходят друг за другом по авансцене, чтобы погибнуть в кулисах. Революция заканчивается.

XX век: век революций. Конец века. Французское государство в кризисе. Инфляция и безработица. Буржуазия у власти. Мятежи упорядочены и организованы мощными профсоюзами. Дан приказ – рассредоточиться. Знамена свернуты, листовки выброшены в сточную канаву. Миф умер. Мы привычно повторяем: свобода, равенство, братство. Энтузиазма нет. Политическая жизнь ничтожна. Взаимозаменяемые маски пережевывают всю ту же кашу. Горизонт отчаянно пуст.

Наши правители ведут дела, не заглядывая вперед и разоружая сознание людей. Перед лицом этой новой бесчестной монархии кто дерзнет заговорить на языке истины и добродетели, чести и свободы?

* * *

ДЕРЗАТЬ. Слово обязывает. Сен-Жюст говорит и дерзает. Его пыл, его тревога сейчас более, чем когда-либо, отзываются отдаленным эхом в наших временах. Трибун абсолюта, он обращается сегодня к тем, кто хотел бы последовать за ним в его ожесточенных поисках идеала. Наши спящие принцы поют «Ca ira!» («дело пойдет»). «Завтра дело пойдет лучше» – под погасшими фонариками. Мечта о статус-кво, цивилизация подметенных циновок, Сен-Жюст перебирает свои чётки. Хотеть значит мочь, воля к власти. C'est le vouloir pouvoir. Le vouloir au pouvoir. «Я не принадлежу ни к одной из враждующих партий, я буду бороться с ними со всеми...» Противодействие.

Да, вопреки его воле, вопреки нашей воле, наступают времена, когда о нем начинают сожалеть. Да, вопреки! Это тема моей книги. Книги, которая противопоставляет Сен-Жюста его судьбе, Сен-Жюста – его словам, книги, вопрошающей нас. Если наша память желает видеть в нем идеал, то наше сердце находит его холодным и жестоким. Двойственность.

Романтический темперамент стушевывается перед этой жгучей и всепоглощающей активностью. Масштаб её – героический и вдохновенный –открывает нам беспримерные мифические горизонты. Последний приступ раздражения. Отвращение ко всему. Страх пустоты. Беспричинная тошнота. Сведенная судорогой душа приглашает нас на танец от имени свободы. Надежда и отчаяние. Нож падает, с сухим стуком разрубая узел всех наших противоречий. Кровь за кровь. Это не приводит в отчаяние нацию, только наших «принцев». Возрождение.

Размышляя о политиках, о людях действия, так редко сталкиваешься с подобной верой и страстью всё отдать служению Республике, что само собой возникает желание пойти навстречу этой душе и её легенде. «Не легенда рождается из красоты Сен-Жюста, а красота его рождается из легенды. Чтобы голова его стала головой архангела смерти, нужно, чтобы палач поднял её над толпой»⁴.

Стойкая легенда, преследующая меня, смешивается со сном, который часто меня посещает: архангел смерти мчит наперегонки со своей тенью в пугающем марафоне. Держа в левой руке факел свободы, он готовится высечь карающим мечом правосудия вот эту эпитафию (прежде чем рухнуть в лужу смешанной крови, как другие погружаются в святую воду): «Я презираю составляющий меня прах, который говорит с вами; его можно терзать и предать смерти; но я не боюсь, что меня лишат той независимой жизни, которую я даровал себе в веках и на небесах». Так посмотрим.

*. Входная – церковное песнопение перед началом литургии. – Ред.

1. Roland Barthes, Michelet. Ed. du Seuil.

2. Albert Soboul, Actes du Colloque Saint-Just.

3. Saint-Just, Institutions republicaines.

4. Andre Malraux, preface pour Saint-Just et la force des choses, d'Albert Ollivier, Ed. Gallimard.

Сен-Жюст,
«Республиканские установления».

Вернувшись в Париж, Сен-Жюст отказывается сделать доклад о победе при Флерюсе. Ему, видимо, наскучила парламентская борьба, столь мелочная в глазах героического воина, окруженного восторженными приветствиями народа, но все же он гордится этой победой. В Комитете, покинутом Робеспьером и попавшем в руки Колло д'Эрбуа и Бийо-Варенна, царит беспорядок. Робеспьер у якобинцев плетет интриги против недовольных его властью. Отвергнув свое «дитя», Сен-Жюст с неспокойным сердцем обращается к мечтам о своей Конституции. Теперь, когда война выиграна, она могла бы вступить в действие. Происходит столкновение с Карно, планирующим вторжение в Голландию: выведенный из себя, Сен-Жюст угрожает отправить того на эшафот одним росчерком пера. Эти раздоры возбуждают нашего героя и оживляют его гнев. Там, в огне сражений, опьяняющих дух, он всем существом устремлялся к своему идеалу, здесь же его вновь встречает грустная человеческая реальность.

Вплоть до 9 термидора он не подписывает ничего, кроме декретов об арестах и освобождениях. Он автоматически исполняет свое «ремесло», подписывает, не глядя, дух его витает в иных местах. Выслушаем голос Виньи в «Стелло». Смертный приговор.

«Невинная и нежная душа, пишу я, как неблагодарны мы, осуждающие тебя! Твои мысли чисты как капли росы на лепестке розы, а мы еще жалеем о нескольких телегах с людьми, которых ежедневно в один и тот же час ты отправлял под нож! Ведь ты их даже не видишь, ты их не трогаешь, славный молодой человек! Ты лишь пишешь имена на бумаге! – даже проще: ты видишь список и ты подписываешь! – даже проще: ты не читаешь его и ты подписываешь!

Потом я долго и весело смеялся, просматривая эти «Установления, именуемые «республиканскими» (вы можете прочесть их, когда угодно эти законы золотого века, которые сей жестокий ханжа хотел силой навязать нашему бронзовому веку. Детское платье, в которое он хотел одеть великую и древнюю нацию. Чтобы втиснуть ее туда, он обрубал ей голову и руки».

Да, именно в этот период он заносит в свою записную книжку фрагменты «Установлений», несколько бессознательных перлов, переполненных внутренними многоточиями. Распри в Комитете становятся всё ожесточеннее. Сначала Сен-Жюст встает на защиту Робеспьера, который является постоянной мишенью нападок. Он пытается примирить людей, чтобы сгладить различия во взглядах, но речь идет уже о власти и спасении жизни. Его усилия тщетны. Он еще хочет верить в возможность своего тотального и добродетельного государства, он желает его из последних сил, в то время как число арестов растет с безумной скоростью, и каждый депутат дрожит за собственную голову. Напряженность в Конвенте усиливается. Комитеты, опасаясь свержения, просят Сен-Жюста сделать успокоительный доклад о разногласиях в правительстве. Но Сен-Жюст понял тайные замыслы фальшивых друзей Робеспьера. Он отказывается. Из верности Робеспьеру? Позволим себе усомниться. Времена полного взаимопонимания прошли, слишком много пролито крови, слишком много молчания накопилось.

И теперь в Сен-Жюсте начался внутренний спор – между надеждой на пришествие его идеальной республики и подчинением неизбежности, беспощадной судьбе, потому он и отказывается от доклада. Он колеблется.

Доклад в Конвенте 7 июля сделал Барер, но он оставляет столько сомнений относительно маневров Робеспьера, что напряженность лишь растет. В течение трех недель все шпионят друг за другом. Потом все ждут развязки ситуации, столь запутанной и тяжелой, что разрядить её сможет лишь гроза. Затем следуют три известных дня – 8, 9 и 10 термидора, точную хронологию которых стоит дать. Подобно тому, как внезапный шок возвращает память о забытой поре, эти три дня заставляют вспомнить Сен-Жюста-юношу, по-новому освещая всю его судьбу.

8 термидора в 12 часов дня Робеспьер произносит в Конвенте большую речь, которую давно уже готовил. В этой речи без уточнения деталей он объявляет о предстоящей последней чистке, которая вернет республике первородную чистоту. Он метит в членов Комитета и Конвента. «Имена!» – просят его. Но непроницаемый и грозный Робеспьер молчит, откладывая личные обвинения на потом. Сен-Жюст понимает, что страх может озлобить всех подозреваемых и привести к падению Робеспьера, если не к его собственному. Он немедленно возвращается в Комитет.

Во второй половине дня Сен-Жюст начинает писать очень длинную речь в защиту Робеспьера, по крайней мере, так он это представляет. Этот текст – главная ставка в покере, он вкладывает в него свою последнюю надежду, а, может быть, и последнее честолюбивое стремление. Если он и защищает Робеспьера от его врагов из Комитета, то себя объявляет не принадлежащим ни к одной группировке, вставая как бы над партиями. Он присваивает себе монополию на беспристрастие и добродетель. Эту во всех отношениях примечательную речь Сен-Жюст не прочтет. И, тем не менее, столь искренняя речь, тесно связанная с его химерическим безумием, без сомнения, показывает, что Сен-Жюст является абсолютным повелителем этой терроризированной Революции.

Вечером в Якобинском клубе Робеспьер устраивает «смотр» своим «войскам» и под крики «на гильотину!» выставляет из клуба Бийо-Варенна. Последний возвращается в зал Комитета, где Сен-Жюст не отвечает на его вопросы. Тогда Бийо-Варенн бросается на него и учиняет, если так можно выразиться, обыск, пытаясь узнать содержание речи. Сен-Жюст очень бледен, но сохраняет ледяное спокойствие.

Чтобы не заснуть, Сен-Жюст отправляется на верховую прогулку в лес, в последний (хоть и не знает этого) раз испытывая радость от того, что совершает свой путь независимо и свободно. Со свежей головой он возвращается к редактированию своей речи. Если Сен-Жюст спал в эту ночь, то не более двух часов. В 11 часов он посылает в Комитет записку: «Этой ночью один человек иссушил мне сердце, и я иду открыть его Национальному Конвенту. Подписано: Сен-Жюст». Откуда этот поворот, это нарушение обещания, вырванного силой? Быть может, во время конной прогулки в его душу закралось сомнение: не обманулся ли я в мире и в самом себе? Он хочет знать и ставить на карту всё, но сохранить чистоту сердца. Если бы он воздержался и промолчал, он мог бы спасти свою жизнь, окруженную ореолом военных побед. Но решаясь говорить, он, с одной стороны, рискует жизнью, а с другой – ему может представиться шанс стать неоспоримым повелителем тотального Государства. Решившись бросить открытый вызов судьбе, он отдается на милость провидения.

В час дня 9 термидора Сен-Жюст приходит в Конвент, где бродят встревоженные и одержимые тайными замыслами группы депутатов и членов Комитета. У всех одна мысль – не допустить выступления Сен-Жюста, и страх, что не удастся, как бывало прежде, сплотить колеблющееся большинство. Если им это не удастся, их часы сочтены, и они это знают. Едва Сен-Жюст успевает произнести несколько слов, как растущий шум вынуждает его замолкнуть в ожидании тишины. «Я не принадлежу ни к одной из враждующих группировок, я буду бороться с ними со всеми. Они могут исчезнуть лишь благодаря установлениям, которые дадут гарантии, определят границы власти и заставят гордость навсегда склониться под ярмо гражданской свободы.

Сила... вещей...»

Он мог бы возвысить голос и заставить себя выслушать, но он упорно молчит. Паденье близко, он не делает ничего, чтобы защитить себя. Вмешивается Робеспьер и пытается ответить на выдвинутые против него обвинения. Проходят четыре часа, четыре часа, на протяжении которых Сен-Жюст неподвижно и молча стоит у трибуны, то бледнея, то краснея, в то время как требуют его голову, головы Робеспьера, Леба и Кутона (калеки, члена триумвирата Террора). За декрет об аресте голосуют все депутаты, осмелевшие от страха. Сен-Жюст автоматическим жестом кладет свою речь на пюпитр. Мертвенно бледный и застывший.

В 6 часов «тиранов» приводят в Тюильри, где для них накрыт обед в отдельных комнатах. Коммуна готовит восстание ради их освобождения. Сен-Жюст обедает один, отупев от усталости, лицом к лицу с одиночеством своей судьбы, которая – он знает – близится к концу.

В 7 часов арестованные, размещены по многочисленным парижским тюрьмам. Коммуна освобождает их, и один за другим они приходят в Ратушу. Робеспьер не хочет выходить за рамки легальности, надеясь, что трибунал его оправдает, но позволяет себя переубедить, и «тираны» снова вместе.

В 11 часов они подписывают «от имени французского народа» обращение к секции Пик, чтобы противопоставить себя Конвенту, который тоже собирает свои отряды.

В 2 часа утра происходит столкновение, силы Конвента окружают Ратушу. Во время нападения Робеспьер был ранен в лицо, Кутон также. Леба кончает с собой, чтобы избежать гильотины. Брат Робеспьера Огюстен пытается бежать по крышам, но, увидев разгром своих сторонников, бросается вниз и сильно разбивается. Сен-Жюст безучастен, он остается у трупа Леба. Несомненно, на какой-то миг он поверил, что Коммуна вернет им власть.

Погруженный в суровую задумчивость, он без малейшего сопротивления позволяет захватить себя. Он пьян от усталости. Все, что происходит, кажется ему наваждением. Уходя в окружении солдат из зала, он замечает на стене «Декларацию Прав Человека» и говорит: «Подумать только, ведь это сделал я...»

Это, по меньшей мере, неправдоподобно, – говорили многие, – Сен-Жюст никогда не писал этой Декларации... Но вероятно он просто произнес комментарий в возвышенном стиле, столь близком его идеалу: рефлекс человека, который культивировал свою легенду и продолжает культивировать её вплоть до насильственной смерти.

Над Парижем встает рассвет. В больнице перевязывают раненых, приводят их в порядок для последнего «выхода». Сен-Жюст встречает налитый кровью взгляд Робеспьера и ни слова не говорит человеку, с которым связала его судьба. 11 часов утра: арестованных переводят в Консьержери. Затем трибунал: им объявляют то, о чем они знают вот уже сутки.

В 6 часов вечера телеги с осужденными пересекают Сену, порой замедляя ход среди брани и плевков толпы: это казнь палачей. Площадь Революции, здесь теснится огромная толпа, желающая видеть зрелище, балконы сдают за плату. В телегах, трясущихся по булыжной мостовой, лежат и стонут раненые. Сен-Жюст стоит, надменно выпрямившись, легкий ветерок чуть колышет пряди волос. Он обретает безупречную неподвижность мраморного героя, каким хотел быть. Он отдыхает от вечного возбуждения, наконец покинувшего его. И поднимаясь по ступенькам, ведущим к эшафоту, в молчании, что воцарилось вдруг при виде этой красоты – светлой и болезненной, хрупкой и нематериальной, – Сен-Жюст думает уже только о ней.

«Сен-Жюст умирает и с ним – надежда новой религии».

Камю, «Бунтующий человек».

Париж, октябрь 1980

в библиотеку