Поль Петитье
В предисловии Андре Мальро к книге Альбера Оливье «Сен-Жюст и сила вещей»1 словно бы брошен вызов целям и методам исторической науки2. Вынесенная в эпиграф цитата – слова, приписываемые Дантону – возвещает о начале игры, где подлинность факта или документа не является мерилом его исторической ценности. Ни набор проверенных фактов, ни критическое изучение источников не приводят к истине. Мальро приветствует выход в свет работы Альбера Оливье, собравшего о члене Конвента всё, что можно знать с достоверностью, но вместе с тем даёт понять, что из этого ничего не узнаешь. Смелым отрицанием любой позитивистской концепции истории объясняется постоянная перекличка этого текста с Мишле: для Мишле, как и для Мальро, историческая истина намного важнее исторической точности.
Для Мальро исходной точкой является легенда о Сен-Жюсте. Только отталкиваясь от неё, можно постичь историческое значение великого человека. Конечно, легенда отсеивает самые знаменательные черты и потому отделяет человека и исторические анекдоты о нем от исторической фигуры и её величия. Легенда, является «легендой» в собственном и полном смысле слова (т.е. пояснением на карте, надписью на медали): она указывает на то, что должно быть прочитано.
Мальро начинает с легенды, и он не первый на этом пути, его рассказ весь соткан из аллюзий на темы писателей, создавших в XIX веке мифический образ Сен-Жюста. Представляя книгу о Сен-Жюсте, Мальро придерживается логики «второго выступающего». Весьма рискованно было бы разбираться в том, что к чему восходит в тексте Мальро, поскольку цитирует он не впрямую. Некоторые выражения несомненно навеяны Мишле, но в других слышится эхо Ламартина, несложно было бы открыть и иные параллели. Как бы то ни было, из всех призраков эпохи романтизма, что бродят по этому тексту, диалог возникает только с Мишле. Следует спросить себя, каковы же причины и где границы этих братских отношений?
Во времена, когда история и память не представляли независимых друг от друга сфер3, Мишле отводит основное место легенде, устной традиции. Для него, как подчеркивает Барт, «устный документ в конечном счете, важнее письменного, Легенда важнее текстов. Национальная Традиция – лучший источник для историка; во всех важнейших случаях она «чрезвычайно весома, достоверна и является высшим авторитетом по отношению ко всему»4. Таким образом, Мишле – это историк, в наибольшей степени способный передать нам легенду о Сен-Жюсте, не исказив её. Он словно становится привилегированным посредником между Сен-Жюстом и Мальро; Мальро называет его «медиумом», способным «ощутить озноб», вызванный одним, и передать это ощущение другому.
Серджо Виллани в статье, посвященной Сен-Жюсту у Мальро5, вскрывает параллельность трех фигур: Сен-Жюста, Мальро, Гарена. В предисловии, написанном Мальро, возникает не парадигма, а скорее синтагма: Сен-Жюст, Мишле, Мальро – три фигуры, связанные не идентичностью черт, а самим сцеплением их, передачей от одной фигуры к другой.
В такой перспективе видна структура взаимоотношений. От Мишле и от Мальро к Сен-Жюсту тянется нить памяти, и хочется верить, что она не меняет своей природы в промежутке от Мальро до Мишле. Обращение Мальро к тексту Мишле – это воспоминание, а не научная ссылка. Поль Вьяланекс, встретивший министра в 1961 году во Французском Архиве - на выставке, посвященной Мишле, рассказывает, что Андре Мальро цитировал по памяти большие отрывки из трудов историка. Цитаты в предисловии к «Сен-Жюсту» подтверждают гипотезу о ссылках на Мишле, основанных, в первую очередь на памяти. Мальро приписывает Мишле выражение «эта высокая и гордая душа», но оно является результатом соединения двух формул, расположенных в тексте Мишле очень далеко одна от другой: «высокая и смелая душа» и «его возвышенная и гордая натура»6. Обращение к Мишле здесь – не ученые ссылки, а результат долгого и непринужденного общения с текстом, усвоения его выражений и лейтмотивов.
Сен-Жюст у Мишле – фигура, отмеченная печатью загробного мира. Выражение «архангел смерти», которое обычно запоминают, читая этот исторический портрет, вырастает из сложного контекста. Сен-Жюст со смертью на «ты». В двух местах своего труда Мишле рассказывает анекдот, подлинность которого представляется, впрочем, более чем сомнительной, – историю с «комнатой мертвых».
«Говорят, что в Реймсе он обил свою спальню черной драпировкой, с белыми разводами, закрывавшей и окна, и долгие часы проводил в этом подобии склепа, словно бы ему нравилось думать, что он уже умер и находится в античности» (Michelet, t.2, p.76).
Этот отрывок играет роль ключа к биографии Сен-Жюста, поскольку заменяет объяснение его прихода в революцию. В предыдущих главах Мишле старается придать Сен-Жюсту облик обыкновенного юноши «с точным, немного тяжеловесным умом, призванным, быть может, к научной работе» (Michelet, t.2, p.76), юноши, который ведет «малопохвальный образ жизни молодых провинциальных дворян» (Ibid.), встречая лишь «скуку, пустоту, дурные нравы». Пройдя через «комнату мертвых» (Ibid.), Сен-Жюст должен преобразиться, пустота превратится в стремление и в действие. «Он повторял себе: "Мир опустел после римлян". И он спешил его заполнить» (Ibid.). В следующих главах Сен-Жюст устремится в революцию, напишет Демулену, а потом – Робеспьеру.
Находясь в «комнате мертвых», Сен-Жюст переселялся в царство теней. «Умершие герои Рима жили в этой комнате, преследовали эту молодую неистовую душу» (Ibid.). Его душа стала подобием самой комнаты. Его непреклонность, его неестественная холодность («Но самое страннее впечатление производила его походка, тот напряженный автоматизм, что присущ был ему одному. Она пугала, тем более что не казалась смешной». (Michelet, t.2, p.75)) обнаруживают его природу «нежити».
Этим объясняются и легенда и сила Сен-Жюста. Смерть изолирует его, создавая непреодолимую дистанцию между ним и живущими. Она позволяет ему стать живой легендой, придает ему пугающую и притягательную силу:
«/.../ террор (ужас) – это таинственный гипнотический феномен, который приводит жертву в состояние неподвижности или притягивает её, заставляя саму идти навстречу смерти./.../
Человек, обладавший этим в наивысшей степени, Сен-Жюст, находился в армии» (Michelet, t.2, p. 87).
«Архангел смерти», подобно Азраилу мусульманской мифологии, Сен-Жюст несет повеления смерти живым: «...этот молодой человек, с самого начала взявший на себя мрачную роль говорить от имени смерти...» (Michelet, t.2, p.75)
Отчужденный от живых, он может вступать в отношения с современниками, лишь когда те умирают:
«Он еще в юные годы любил совещаться с оракулами смерти. /Следует – напоминание о комнате мертвых. – П.П./
Поразителен отрывок из его речи от 16 апреля, который может показаться лишь проявлением дерзости, своего рода циничным моралите («Честолюбцы, пройдитесь часок по кладбищу, где спят...» и т.д.). Этот отрывок заставляет нас, хорошо знающих человеческую природу, поверить, что он, в самом деле, ходил советоваться с умершими; сильный своей искренностью, он спрашивал совета у тех, кого убил, и из самой их могилы черпал революционную идею» (Michelet, t.2, p. 850).
Текст Мальро, усиливающий оккультные мотивы, связанные с Сен-Жюстом, быть может, является своего рода отзвуком Мишле. Связь, которая устанавливается у Мальро с Сен-Жюстом в начале предисловия чем-то похожа на заклинание духа. Сен-Жюст «включен в тайный Пантеон» (сегодняшнюю «комнату мертвых – П.П.), он «продолжает существовать подземной тенью», у него есть «аура» и «медиум». Необходим Мишле, чтобы заставить его явиться.
У Мишле реальная смерть Сен-Жюста приводит к полной его переоценке, она освобождает его от «обличья смерти», делает его человечней, ближе. Сен-Жюст утрачивает свою мертвенную застылость, сердце его начинает биться и мифологические черты теряют четкость. «Чопорность Сен-Жюста была лишь внешней» (Michelet, t.2, p. 954), «он все же был человек, и у него было сердце» (Michelet, t.2, p. 954).
У Мальро всё значение персонажу также придаёт смерть, но совершенно иным образом. Главная роль тут отводится реальной смерти, драматической развязке событий 9–10 термидора. Таким образом, вся жизнь Сен-Жюста должна быть прочитана, исходя из этой смерти, высвобождающей его легенду (тогда как у Мишле она в некотором смысле освобождает его от легенды): «для того, чтобы его голова стала головой архангела гильотины, её должен поднять палач» (Malraux, p. 13). В соответствии со своей логикой («Умереть – это проявление пассивности, а покончить с собой – поступок»), Мальро придает поведению Сен-Жюста 9 термидора смысл самоубийства:
«Никакая неожиданность, никакое чередование событий и случайностей не могут полностью скрыть крыла самоубийства, простертого над его последней ночью, и не объясняют его молчания, подобного тоге, в которую завернулся Цезарь под кинжалами убийц» (Malraux, p. 13).
Текст Мишле не противоречит этой гипотезе. Но самоубийство приобретает у него противоположный смысл. Это пассивное самоубийство уступка судьбе, а не добровольно избранная смерть. Согласно Мишле, все революционеры идут одним и тем же путем: после периода, когда они воплощают энергию Революции и волю народа, их индивидуальность перестает отвечать характеру момента, их энергия истощается, они отдаются на волю судьбы и погибают:
«Как странно; Верньо и Дантон умирали одной и той же смертью.
Бедняга Верньо стал узником улицы Клиши, малонаселенного и богатого садами квартала, узником не столько Конвента, сколько мадемуазель Кандейль; и он терялся в любви и сомнениях. Рок лишил его возможности действовать, и он почти не сожалел об этом, полагая, что прекрасно умереть так, вкушая сладость женских слез, которые льются так легко, и веря, что был любим.
Дантон в то же самое время совершал такое же самоубийство.
Мы не задерживались бы на этом так долго, если бы речь шла о сугубо личных делах, но, к сожалению, такое происходило с очень многими людьми. (...) Они замыкаются в себе, уходят в семью, в любовь в природу. Природа – добрая мать, она вскоре примет их обратно в свое лоно» (Michelet, t.2, p. 444).
Сен-Жюст не является исключением из общего правила, и в последнем большом фрагменте, посвященном ему, Мишле описывает этот момент ухода, выражающийся в том, что он утрачивает влияние на ход событий, свою «эффективность». Его приказы не исполняются, друзья предают, и он уходит, но не к домашнему очагу, как Дантон и Верньо, а в свой идеал, в любовь грядущих поколений. История от него ускользает.
Нож гильотины лишь ставит здесь точку, свершая символический акт. Сен-Жюста, по Мишле, почти не гильотинировали. Он сам себя исключил из Истории с начала прериаля. Его казнь – не эпитафия, а скорее некая формальность, необходимая, чтобы перейти к потомству, – не она чеканит медаль легенды.
«Все они держались спокойно и твердо, их поддерживали горячий патриотизм и искренность. Сен-Жюст уже давно заключил в объятья смерть и будущее. Он умер достойно, серьезно и просто» (Michelet, t.2, p. 989).
Для Мальро же этот возвышенный миг:
«И, быть может, аура его возникла оттого, что молния ножа, упавшего в лучах вечернего солнца, сразив убийцу Людовика XVI, обвинителя Дантона и творца Флерюса, оборвала величайшую авантюру революции» (Malraux, p. 27), –
имеет точки соприкосновения с образной системой Мишле, заставляя вспомнить другой персонаж – очаровательную Шарлотту «в мрачном великолепии красного плаща, в кровавом ореоле июльского солнца и в пурпуре вечера» (Michelet, t. II, p. 511).
Смерть Шарлотты Корде – единственная смерть в «Истории Французской революции», имеющая как бы активный характер (здесь что-то еще совершается), – очень близка представлениям Мальро. Явление юной девушки «в сверкании молний» нерасторжимо связывает её поступок и её смерть, казнь, свершенную ею и казнь, свершаемую над ней. Её историческая роль сводится к этой двухактной драме., t.2, p. 511).
Текст Мальро заставляет по-новому прочесть Мишле, открывая родство Сен-Жюста и Шарлотты Корде. В конечном счете, замечаешь, что две эти юные фигуры имеют немало общих черт. Шарлотта Корде, как и Сен-Жюст, отмечена печатью одиночества:
«В этом добром и прелестном существе жила зловещая сила: демон одиночества» (Michelet, t.2, p. 496). –
Она тоже живет в своей «комнате мертвых»:
«Она уже жила среди героев в Элизиуме Плутарха, среди тех, кто отдает свою жизнь, чтобы жить вечно» (Michelet, t.2, p. 498). –
Она является «позитивной копией» Сен-Жюста: она – андрогин, тогда как он – лишь существо неопределенного пола, у нее – солнечная кровь, у него – стальная, она излучает очарование любви, чары вокруг него порождены ужасом. Она походит на него своей ролью жрицы, свершающей жертвоприношение. Она казнит Марата, а Сен-Жюст – Людовика XVI и Дантона (своими смертоносными речами). Но если Сен-Жюст – человек слова, она – человек поступка, что сближает её с героями романов Мальро. Её жертвоприношение усилено сценой её собственной жертвенной смерти. Она является в ней подобно жрице:
«На крови Шарлотты Корде была основана религия – религия кинжала.
/.../
Брут, древний покровитель героических убийств, бледное воспоминание отдаленной античности, отныне превращается в новое божество, более могущественнее и более пленительное» (Michelet, t.2, p. 511).
В изображении Мальро Сен-Жюст, «жрец, заговоривший «языком крови», языком Рима времен Брута, очень близок такой Шарлотте Корде.
И заимствуя его черты у изображенных Мишле двух «парных» фигур, Мальро дает лишь новое доказательство того, насколько близок ему текст историка.
АРХАНГЕЛ СМЕРТИ
Выражение «архангел смерти» у Мишле несомненно восходит к Апокалипсису:
«И увидел я отверстое небо, и вот конь белый, и сидящий на нем называется Верный и Истинный, Который праведно судит и воинствует.
Очи у Него как пламень огненный, и на голове Его много диадем. Он имел имя написанное, которого никто не знал, кроме Его Самого.
Он был облечен в одежду, обагренную кровью. Имя Ему: «Слово Божие».
И воинства небесные следовали за Ним на конях белых, облеченные в виссон белый и чистый.
Из уст же Его исходит острый меч, чтобы им поражать народы. Он пасет их жезлом железным» (Апокалипсис, 19 – II).
В книге Мишле Сен-Жюст, подобно этому ангелу, имеет язык-меч: это его речи, которые убивают. С другой стороны, в Заключении к «Истории Революции» находишь прямое эхо этих строф: «прекрасный грозный Сен-Жюст – Слово Террора...» (Michelet, t.2, p. 995).
Мальро начинает свой портрет Сен-Жюста с вариаций на тему, заданную Мишле («архангел Террора», «архангел гильотины»). Отсюда же, возможно, происходит и фраза: «Вся его короткая взрослая жизнь прошла в атмосфере победоносного Апокалипсиса» (Malraux, p. 18). Но если Мишле использует, в основном, образ «меча, исходящего из уст», Мальро ближе образ всадника. От всадников Апокалипсиса, о которых заставляет вспомнить «победоносный Апокалипсис», Мальро плавно переходит к исламской коннице («Ибо Республика Сен-Жюста была бы не Совершенным государством, а исламской конницей» (Malraux, p. 26)); быть может, своего рода невидимым посредником здесь служит ангел смерти Азраил.
У Мальро, как и у Мишле, Сен-Жюст – личность религиозного масштаба, но это кажущееся сходство скрывает под собой две совершенно различные интерпретации персонажа. Мишле ссылается на библию: ведь речь идет о человеке, слово которого подобно Божьему слову, обладает творческой мощью. Мишле захвачен прежде всего тем, что Сен-Жюсту нет необходимости действовать, место поступка у него занимает слово. Слово – его меч. Эпизоды, которым Мишле уделяет значительное место, весьма характерны:
– речь о предании суду короля,
– пребывание в Страсбурге,
– обвинительная речь против Дантона,
– доклад о Прериальском законе*,
– речь, которую он не смог произнести 9 термидора.
Четыре случая из пяти посвящены речам, выступлениям. Военная роль Сен-Жюста практически вычеркнута из его портрета «кисти» Мишле. От всей миссии в Рейнскую армию Мишле оставляет лишь страсбургский эпизод, где Сен-Жюст предстает неподвижно застывшим божеством, действенность которого проявляется в бесстрастии, а поступки сведены до минимума. Он ни в коем случае не солдат, его не видят во главе полков, о его роли в победах при Ваттиньи и Флерюсе практически ничего не говорится. Он скорее даже анти-милитарист:
«Ему нравилось жить только при армиях, на дорогах; и там он по-прежнему вел чрезвычайно замкнутый образ жизни, держа генералов на расстоянии – в страхе и почтении, заранее ненавидя в них будущую военную власть, грубую силу сабли и полагая, что их следует держать в строгости» (Michelet, t.2, p. 854).
Если у Сен-Жюста и была душа тирана, он «тиранствовал», опираясь на силу слова, и в глазах Мишле это делало его полной противоположностью Бонапарту, захватчику, тирану, опиравшемуся просто на силу.
Религиозный «отсыл» Мальро имеет отношение, главным образом, к воинствующим религиям, Исламу, Инквизиции, рыцарским орденам. Библейский образ «язык-меч», который Мишле использует в эпизоде с речью о суде над королем («Меч Горы нес Сен-Жюст»: Michelet, t.2, p. 734,) в тексте Мальро претерпевает характерное изменение: «Он стремился стать меченосцем этого суда» (Malraux, p. 17). Средневековые меченосцы были религиозным и военным орденом. Эта модификация переориентирует нас со слов на дело.
Образ солдата встречается в тексте Мальро повсюду. Он возникает, даже когда рассказ идет о речах Сен-Жюста: «Его Итальянской кампанией несомненно стала речь о смерти короля» (Malraux, p. 16). Сен-Жюст в его изображении – не Слово творящее, а слово, поставленное на службу делу. У Мишле Сен-Жюст – это чистое слово, у Мальро – чистое действие. Конечно, Мальро немало места уделяет высказываниям, формулам Сен-Жюста, но лишь для того, чтобы показать, что они, как нельзя лучше, сочетаются с делами: «Эти люди, способные выражать свою деятельность в нетленных словах» (Malraux, p. 15). Слово не обладает творческой силой, а имеет мемориальное значение оно сопровождает действие и «чеканит медаль» для потомства: «Фраза «Революций не делают наполовину» продолжает надпись в Фермопилах» (Malraux, p. 22). Сен-Жюст, изображенный у Мальро – человек действия, он близок Бонапарту (в противоположность Сен-Жюсту у Мишле): цели их различны, но образ действий близок.
ОТ ПЛОТИ К МРАМОРУ
Мальро недолго задерживается на портрете Сен-Жюста: «Цвет лица, как у юной девушки, низкий лоб, нахмуренные брови» (Malraux, p. 12.), – вот единственные элементы, которые он сохраняет, чтобы тут же отбросить их за ненадобностью. Для фигуры Сен-Жюста, собрата героев античности, нужен не портрет, а статуя. Портрет подходит личностям иного масштаба, не исторического – Растиньякам, Рюбампре, но «что общего между самодовольством, живущим в их портретах и яростью, которую он вдохнул в свою статую?» (Malraux, p. 24). Только долговечность и стилизованность скульптуры могут выделить героя из эпохи, выразить внеиндивидуальное: «Искалеченная мраморная юность стоит на страже этих победных лет у древней гераклитовой реки» (Malraux, p. 12).
В противоположность этому, Сен-Жюст у Мишле, несмотря на «каменную» внешность, сотворен из плоти, а не из мрамора:
«Нет, ни глаза, ни кожа, хоть белая и нежная, не приводили на ум мысли о непорочности. Эта кожа, такая аристократическая, необычайно прозрачная и сверкающая, казалась чересчур красивой и пробуждала сомнения относительно его здоровья» (Michelet, t.2, p. 74).
Для Мишле «цель истории – отыскать в плоти прошлого элемент бренного», не скелет, а живую ткань. (...) В исторической личности мы идем к самому хрупкому в ней и постигаем её непрочное и смертное существо»7.
Работа историка состоит не только в том, чтобы облечь в форму связного и осмысленного рассказа то, что остается от Истории, легенды, памяти, но также – оживить навсегда ушедшее, то, в чем заключена специфика прошлого. И здесь историческая концепция Мишле выглядит удивительно современной (даже если его методы такими не являются) на фоне традиционной истории-памяти. Страстное стремление Мишле оживить саму плоть прошлого сближается с проанализированным Пьером Нора интересом современных историков к материальным объектам прошлого. «Прошлое для нас – это нечто принципиально иное, это мир, от которого мы отрезаны навсегда. (...) Парадокс, но дистанция требует приближения, которое сохраняет её и, вместе с тем, сообщает ей своё «вибрато»8. Однако, именно в этом воссоздании поглощенного Историей, Мальро видит ограниченность Мишле: («известно, что, желая живописать факты, его гений заново творил души и внушал веру в роковые обстоятельства» (Malraux, p. 28)).
Их концепции истории и исторической личности обнаруживают здесь свою полную несовместимость. Для Мальро в историческом герое историку важно лишь то, что остается актуальным, достигая вечного.
Напротив, для Мишле то, что принадлежит прошлому, навсегда завершено: легенда – это скелет героя, чью плоть нужно восстановить. Для Мальро легенда – это статуя героя.
Мишле последнее слово оставляет за историзмом, тогда как у Мальро побеждает эпопея. Сен-Жюст у Мишле – эпический герой, погруженный в «древнюю гераклитову реку», теченья которой ему не остановить, у Мальро ему это удается.
Сен-Жюст у Мишле являет собой эпического героя во многих отношениях:
«Во всем, что он писал, говорил, в самых его незначительных поступках, во всём проявлялся герой, будущий великий человек, но это было не республиканское величие. Человека, настолько превосходящего других, и двух дней не потерпели бы в античных республиках» (Michelet, t.2, p. 678–679).
Этот «непомерный рост», изолировавший его от современников, создает эпическую дистанцию. Но дистанция эта обретает смысл лишь в контексте: мир вокруг Сен-Жюста не был эпическим миром. И чем больше Сен-Жюст расходится со своим временем, чем дальше уходит от него, тем скорее «укрупняется» его героический масштаб. Таким образом, по мнению Мишле, величие Сен-Жюста равняется его несоответствию эпохе и, в конечном счете, вписывает его в рамки Истории. Герои Плутарха, античный идеал остаются для персонажа духовным прибежищем и вместе с тем служат мерой его анахронизма.
«Этого молодого Драконта, этого Ликурга предают все. Сам дух времени ему изменяет» (Michelet, t.2, p. 855).
Только в «комнате мертвых» сможет он жить жизнью героев. Эпический характер Сен-Жюста выражает у Мишле идею, несовместимую с эпическим жанром: речь идет о разладе между стремлениями человека и – судьбой, на которую его обрекает эпоха. Изображенная Мишле фигура вся соткана из противоречий.
В противоположность этому, у Мальро Сен-Жюст живет в эпопее, в «легендарной эпохе нашей истории», «плутарховской эпохе», населенной «мраморной Юностью» (Malraux, p. 11 и 12), Гошами, Робеспьерами и Дантонами. Это мир, освобожденный от историзма, «мир, сошедший с рельсов, мир вне судьбы» (Malraux, p. 25). Бруты, Драконты, Ликурги – не просто бродят где-то в воображении Сен-Жюста, – они, действительно, его современники, собратья по этой эпохе, свободной от хронологии.
Сен-Жюст увиден Мальро sub specie aeternitatis (с точки зрения вечности), у него нет биографии, он не меняется, не развивается. Его жизнь абсолютно однородна. Его «образцовость» обезличивает его, не допуская никакой психологической сложности. Как эпический герой, он хорош своей полной экстравертностью»9. Его жизнь вовсе не была неосуществленной возможностью, как считает Мишле, судьба его не оборвана, напротив, она нашла своё абсолютное завершение в легенде – последней форме его деятельности – в «ярости, которую он вдохнул в свою статую». Его бегство в будущее не есть недостаток (как полагал Мишле), оно отвечает образу действий революционера, превращающему его в «завоевателя», в «вечного требователя»10.
В начале своей научной карьеры Мишле задается вопросом о месте героев в истории. Он находит у Гюго мысль об их символическом значении.
«Эти мифические герои, Геркулесы, руками раздвигавшие горы, Ликурги и Ромулы, молниеносно составлявшие своды законов, в течение одной человеческой жизни свершая труд долгих столетий, – являются созданиями мысли народов. Велик один лишь Бог. Желая иметь людей–богов, человек концентрирует в одной личности целые поколения, в одном герое – представления целого поэтического периода. Такой ценой создаются исторические идолы, Ромулы и Нумы. Целые народы простирались ниц перед этими исполинскими тенями...»11.
Итак, у Мишле легенда имеет двоякий аспект. Он признаёт её эвристическую ценность: легенда складывается из вымысла, но правильно прочитанная, она заключает в себе всю Историю. С другой стороны, легенда отчуждает: она удерживает народы в состоянии униженности, пока её критически не пересмотрит историк.
Для Мальро великие люди тоже принадлежат к сфере вымышленного, но не мыслью народов создаются они. Великие люди сами творят свою легенду, свою анти-судьбу, сами возводят себе памятник, устраняя из своей жизни всё то, что не войдет в легенду. Вымысел не отражает ничего, кроме самого персонажа. Неся на себе отпечаток его воли, он выражает героическую и одинокую борьбу человека за то, чтобы возвыситься над смертью, вырваться из Истории.
Два пути пересеклись во владениях легенды: путь Мишле, стремившегося вернуть символам историчность, и путь Мальро, желавшего передать их Вечности.
1. Albert Ollivier, Saint-Just et la force des choses, Paris, Gallimard, 1954. Ссылки на предисловие Андре Мальро даются далее в скобках в тексте статьи сокращением «Malraux».
2. Полемику с этим текстом можно усмотреть в предисловии Альбера Собуля к «Речам и докладам» Сен-Жюста (Samt-Just. Discours et rapports, Editions sociales, Paris, 1957). В этой статье, названной «Миф о Сен-Жюсте», Собуль критикует историков и литераторов, любящих окружать персонаж мифическим ореолом, вместо того, чтобы изучать его в социально-историческом контексте.
3. Современные историки очень чувствительны к противопоставлению этих двух понятий. «Память – это жизнь, её носителями всегда выступают живые социальные группы. [...] История – это всегда проблематичная и неполная реконструкция того, чего больше нет. [...] История как интеллектуальная и светская операция взывает к анализу и критическому дискурсу. Память помещает воспоминание в священное, история его оттуда изгоняет, делая его прозаическим. (Pierre Nora. «Entre Memoire et Histoire», Les lieux de memoire, t. 1 «La Republique», Gallimard, 1984, p XIX – Рус. пер.: Пьер Нора, «Между памятью и историей. Проблематика мест памяти», Франция-память, СПб., 1999, с. 20.). Во времена Мишле историки не чувствовали этой оппозиции, реконструировать прошлое – для них всегда означало укреплять и расширять Национальную Традицию.
4. R. Barthes, Michelet, Seuil, 1954, p 73.
5. Sergio Villani, «Malraux's Saini-Just», in Witnessig Andre Malraux. Visions and revisions, edite par Brian Thompson et Carl A. Viggrani, Wesleyan University Press, 1984, p. 40–47.
6. Michelet, Histoire de la revolution francaise. Gallimard, 1952, t. II, p. 76 el 678. Ссылки на это издание даются далее в скобках в тексте статьи сокращением «Michelet».
* Возможно, автор имеет в виду доклад 26 жерминаля "Об общей полиции" - потому что доклад о Прериальском законе был представлен Конвенту Кутоном при поддержке Робеспьера, в то время как Сен-Жюст в этот момент уже отбыл в свою последнюю миссию к Северной армии - El.
7. R. Barthes, Michelet, Seuil, 1954, p 78.
8. Pierre Nora, «Entre Memoire et Histoire», Les Lieux de memoire, t. I, «La Republique», op cit., p. XXXII.
9.. Bakhtine, «Recite epique et roman», Esthetique et theorie du roman, Gallimard, 1978, p 468. (М.М.Бахтин, «Эпос и роман (О методологии исследования романа)»).
10. Такое определение Мальро давал революционеру в «Проблеме завоевателей» («La Question des Conquerants» – Cahiers de l'Herne, Andre Malraux, n° 43, 1982, p. 37).
11. Michelet, Histoire romaine. Avant-propos, Oeuvres completes, t. II, Flammarion, 1972, p 341.