Серена Торжюссен
В собрании музея Карнавале находится небольшой бюст работы неизвестного автора. Он сделан из фарфора – «бисквита», и изображает молодого человека, в чертах которого запечатлен, кажется, весь «свод» признаков классического «героического образа». Волосы драматически развеваются, лоб высок, взгляд из-под полуприкрытых век исполнен властности, нос, естественно, орлиный; губы плотно сжаты, что должно выразить суровость и стойкость характера, тем не менее, они – полные и изогнутые. Наконец, его редингот или фрак – незаметно переходит в подобие драпировки, похожей на верх тоги. Табличка рядом, утверждает, что это Сен-Жюст. Но, скорее всего, это ошибочная информация. Исследователь, владеющий основами революционной иконографии, вряд ли сможет точно указать, кто был моделью скульптора. Итак, этот бюст – не портрет: скорее всего, речь идет здесь об образной конкретизации мифа, уравнения: «молодой герой = орел». С подобным феноменом сталкиваешься, рассматривая некоторые «ипостаси» образа Бонапарта.
Литературный портрет Сен-Жюста, нарисованный большинством его биографов, мало отличается от этого бюста. «Архангел смерти» (или Горы), «хорошо причёсанное чудовище», «короб (или сундук) афоризмов», «светильник, горящий в склепе»... Эта довольно мрачная литания продолжается вот уже два века. Примечательно, что все эти определения весьма двусмысленны: они могут выражать либо восхищение, либо ненависть; в большинстве случаев мы имеем дело с классической смесью «любовь – ненависть».
Альбер Оливье заметил, что различные портреты Сен-Жюста почти не походят друг на друга1
В отличие от живописных портретов, литературные биографии Сен-Жюста удивительно похожи друг на друга, независимо от того, позитивно или негативно оценивают его авторы. Эти биографии сходны по стилю и структуре. В них всегда выделяются четыре «кардинальные точки» соответствующие наиболее существенным моментам жизни Сен-Жюста:
Эта конструкция основана на методе «противопоставлений», методе абсолютных контрастов. «Покушению» на семейную собственность (сентябрь 1786 г.) противопоставлена защита Отечества (23 октября – 28 декабря 1793 г.), подобно тому, как здесь же (в пунктах 1 и 3) адюльтеру с мадам Торен противопоставлена целомудренная помолвка с Анриеттой Леба сестрой Филиппа; одинокий бунт – сочинение посягающей на устои поэмы «Органт». (Поэма эта претендовала на то, чтобы быть эпической и, временами – фривольной. В ней он подражал всем авторам, которых прочел в коллеже) – сопоставляется с восстановлением военной дисциплины и реорганизацией армии (результатом этих быстрых и «конструктивных» действий была победа под Виссамбуром: триумф «коллективный», по преимуществу).
Сравнивая пункты 1 и 2 с пунктами 3 и 4 , мы видим, что в первой группе событий преобладает дело, а во второй – слово. В пунктах 2 и 4 речь, исполненная разрушительной силы (король = враг), сопоставлена с молчанием и смертью в термидоре.
Эта схема, конечно, ограничена и не включает в себя все моменты, интересующие биографов Сен-Жюста. Но это – основные блоки, «зубчатые шестерни» мифического механизма - адской машины, производящей шаблоны и лубочные картинки, которые так трудно уничтожить. В этот механизм втянуты все – и авторы панегириков, и «хулители»: одни льют воду на мельницу других. Как сказал Жан-Пьер Грос: «Полемика, начавшаяся в 1851 году, в связи с выходом в свет книги Эдуара Флери, – только увеличила тот парадокс, которым стал Сен-Жюст по воле историков и литераторов. Если интерпретация Флери сегодня вызывает у нас улыбку («Это была месть автора непристойной поэмы "Органт", – писал он о процессе дантонистов), то Луи Блан и Эрнест Амель, вступившие с ним в полемику, защищая Сен-Жюста, безотчетно содействовали мифологизации»2.
* * *
Кража и бегство, адюльтер и сочинение поэмы «Органт»: для обвинителей Сен-Жюста эти эпизоды связаны в один неразрывный узел. По мнению суровых биографов – это преступления, которые незамедлительно следует осудить. Вот, например, приговор Эдуара Флери: «Итак, надеемся, мы показали, что в возрасте 20 лет Сен-Жюст был уже глубоко развращенным, испорченным, погибшим человеком, лишенным той добродетели, которую в нем видели впоследствии и, демонстрируя которую, он многих ввел в заблуждение»3. Сент-Бёв в рецензии на книгу Флери вторит ему с не меньшим усердием: «Другие люди этого столетия, столь же глубоко испорченные, тем не менее вовсе не стали жестокими, когда пришли кровавые часы. У некоторых, как у Луве, бывали даже прекрасные порывы гуманности. Должно быть, в Сен-Жюсте, помимо глубокого и тёмного сладострастия, имелась еще инстинктивная предрасположенность к жестокости»4.
Нам трудно разделить ужас, испытываемый этими писателями, даже если учесть, что в их времена мораль в вопросах секса была куда строже, чем сейчас. Тем не менее, их можно понять, хотя бы отчасти, если встать на точку зрения буржуазии, составлявшей большинство тогдашних читателей. Кража есть не что иное, как покушение на священное право собственности5.
У тех защитников Сен-Жюста, которые принадлежат к тому же общественному классу, что и его обвинители, проступок молодого человека вызывает не меньший шок. Вот довольно лиричная страница из книги Эммануэля Эжертера6:
«...Однажды ночью он тихонько встал, взял несколько украшений, которые присмотрел заранее, и – сбежал. У нас есть список похищенных вещей: серебряная миска, серебряный кубок с выгравированной на подставке фамилией «Сен-Жюст», чаша с позолоченными краями и ножкой – и с меткой "Робино" – кюре из Десиза, три серебряные чашки, моток серебряного галуна, пара позолоченных пистолетов, тонкое кольцо с розеткой; к этим вещам следует прибавить (если верить регистру Префектуры полиции) и наличные деньги... Наутро домашние остолбенели. Сестры с ужасом смотрели на открытые ящики, пустые этажерки...7 Мадам де Сен-Жюст была потрясена этой проделкой. Она очень любила сына, но эта мелкая кража, которой предшествовали скандальные любовные похождения, показала ей, что он неисправимый бездельник. Адюльтер? Тут еще можно было улыбнуться с некоей долей гордости. Но кража?..»
Относительно «похождений», то есть идиллии с Терезой Желле, ставшей затем мадам Торен. Тут еще труднее понять возмущение биографов Сен-Жюста, если не учесть, что вся эта «love story» происходила в социальной обстановке Блеранкура, городка, где Желле и Торены были самыми именитыми гражданами, единственными нотариусами в обществе, состоявшем, по преимуществу, из крестьян и огородников8. Естественно, что Желле и Торены желали соединить свои семьи с тем, чтобы сохранить в целости свои состояния. Итак, даже если у Сен-Жюста было «хорошее происхождение», как с материнской, так и с отцовской стороны, и неплохое финансовое положение9 – тем не менее, своим несвоевременным предложением он нарушал договор, заключенный между двумя семьями, договор, который, возможно, год от года молча продлевался.
Биографы на этот раз разделились на два лагеря. Одни заявляют, что со стороны Сен-Жюста здесь были всего лишь ловкие махинации с целью завладеть приданым этой «не слишком красивой» девушки, как её довольно неучтиво называет Ленотр. Защитники10 превращают эту историю в подобие куртуазного романа из жизни богемы. Как образец, приемлемый для всех, приведем страстную апологию пера Луи Блана:
«Сен-Жюст на заре юности пылал страстью к одной молодой девушке, которая тоже любила его; но он тщетно добивался у родных её руки; когда она была принесена в жертву так называемым "семейным приличиям" и стала женою другого, он остался ей верен и продолжал её любить; в глазах монархического пуританства это было преступлением»11.
Наша точка зрения (и чтобы уже покончить с этим предметом): почему, собственно, взаимная и нежная любовь должна исключать перспективу экономического комфорта? И наоборот? В сущности, никому не запрещено любить богатую девушку! Но существует некий взгляд, согласно которому страсть и выгода не могут соединяться.
Третий элемент этой группы – «Органт». Тут вопрос намного более сложный и тонкий: он заслуживает отдельного разбора. Эту поэму все время квалифицировали как грязную, оскорбительную, непристойную, разнузданную... Сейчас стоит ясно определить, что за исключением нескольких дерзких (но, впрочем, и не слишком) отрывков12, «Органт» вовсе не является порнографической поэмой, увы нет! Если бы так было, этим текстом больше бы занимались... Но он чрезвычайно разочаровывает: ждешь чего-то очень игривого, а встречаешь вместо этого тысячи скучных, монотонных и плохих стихов. Как нам кажется, это и есть причина, по которой «Органта» не воспринимают и сегодня. Однако приведем отрывок из Флери, где открывается еще одна причина этого неприятия:
«Ребенок взбунтовался. Он возомнил себя исполином. Его необъятный и непогрешимый разум подсказал ему, что все религии – равно хороши или, если угодно, равно плохи. Таков его вывод. "Гри-гри" глупого негра, "маниту" жестокого ирокеза, идолы Будды – все они стоят, по его мнению, не больше, чем Крест – этот возвышенный символ бесконечного милосердия, нежности, благости и цивилизации. Мы можем понять сомнения пылкого и нетерпеливого молодого человека, которого тяготят наставления. Мы можем понять его, когда он сопротивляется принципам, которые ему внушают и в которые его заставляют верить, как в непреложную истину. Он сомневается именно потому, что его насильно подталкивают к вере. Но подобные утверждения!.. Поэтика "Органта" подводит нас к афоризмам "Фрагментов"»13.
В данном случае, в основе этого неприятия – убеждения расиста и реакционера Флери, который, впрочем, тут же прибавляет: «"Фрагменты Республиканских установлений" – это книга, где Сен-Жюст изложил свои основные доктрины, полностью социалистические, – не в меньшей степени, чем социализм Бабёфа» (sic!). Тем не менее, Флери посвящает 60 страниц анализу этого «невыносимого» произведения («Органта»). Амель пишет столько же страниц в его защиту с точки зрения морали. Недавно в защиту «Органта» выступил Оливье (op. cit.) В десятой главе своей книги, озаглавленной «Низвержение в Ад» он проводит (p. 52–53) длинную параллель между Сен-Жюстом и Рембо (впрочем, он сравнивает его не только с Рембо). Это кажется нам весьма спорным... Некоторые биографы занимают примирительную позицию, как Эжертер: «Мы знаем, какие книги читал Сен-Жюст... Он плохо выбирал их? Да. Но в его возрасте часто подражают самому худшему. Кража серебра и "Органт" не были удачным началом. Но нельзя же рисовать картину только черными красками! Если бы все, что он сделал в жизни, заключалось только в том, что он украл у матери серебряную посуду и кольцо; и если бы он написал одни только шалости "Органта", – то какой интерес представлял бы он для нас?»14
Но здесь мы опять видим попытку оправдать героя, свалив в одну кучу – кражу, социальные и сексуальные конфликты и сочинение дерзкой поэмы.
* * *
Перейдем теперь к речи от 13 ноября. Жан-Пьер Грос в уже цитированной нами статье15 писал: «Не то чтобы Мишле заведомо хотел создать миф или героическую эпопею, но он владеет литературным стилем, и – толчок дан. Именно глазами Мишле продолжают смотреть на Сен-Жюста и в наши дни».
Посмотрим, в чем состоит этот «толчок» и сравним отрывок из Мишле с двумя отрывками из других авторов. Эти фрагменты рассказывают о знаменитой речи, и в то же время в них впервые детально показан сам Сен-Жюст. Вот «версия» (или «фантазия»?) Мишле, затем – версии Ламартина и Луи Блана16.
Мишле: «Эта жестокая речь имела неожиданный успех. Аудитория была удивлена. Несмотря на «школьные» сравнения в духе античности (Людовик – это Катилина, и т.п.), никому из слушателей не хотелось смеяться. Это выступление не было заурядным: в молодом человеке чувствовался настоящий фанатизм. Его медленные, размеренные слова обладали странной силой. Они падали подобно тяжелому ножу гильотины. Поражало то, что беспощадные слова слетали с уст, казавшихся почти девичьими. Если бы не тяжелый и пристальный взгляд синих глаз и не густые, сдвинутые брови, – Сен-Жюста можно было бы принять за девушку. Была ли это Дева Тавриды? Нет, ни глаза, ни кожа – пусть белая и нежная, не пробуждали мысли о непорочности. Эта кожа, такая аристократическая, необычайно прозрачная и сверкающая, казалась слишком уж красивой и производила даже какое-то болезненное впечатление. Огромный, туго повязанный галстук (такого никто тогда еще не носил) давал повод недругам Сен-Жюста говорить, что он скрывает следы золотухи. Воротничок сорочки был совершенно скрыт этим галстуком и высоким жестким воротом фрака. Шея поэтому казалась короткой, и при его высоком росте это выглядело тем более странно. У него был очень низкий лоб, и голова казалась как бы приплюснутой, – поэтому волосы, не будучи слишком длинными, тем не менее, падали почти на глаза. Но самой странной была его походка, какая-то негнущаяся, автоматичная. Так ходил только он один... Перейдя в своей речи от короля к Жиронде, он полуобернулся направо и обратил свои слова и свой суровый, смертоносный взгляд к жирондистам. И не было никого, кто не ощутил бы холода стали».
Ламартин: «Этот юноша, молчаливый как оракул, афористичный как аксиома, казалось, отрешился от всех человеческих, чувств и стал воплощением холодного рассудка и беспощадного порыва Революции. У него не было ни глаз, ни ушей, ни сердца для того, кто казался ему помехой в деле создания всемирной республики. Все, что преграждало ему путь к этой цели: короли, троны, кровные узы, женщины, дети, народы, – исчезало или должно было исчезнуть. Эта страсть обратила его сердце в камень. Его логика обладала бесстрастием геометрии и грубостью физической силы. Он возвышался над трибуной - неподвижный, холодный как идея; длинные светлые волосы двумя волнами ниспадали на плечи; на лице с почти женственными чертами отражалась спокойная убежденность. Почитатели называли его «апостолом Иоанном народного Мессии»... Конвент созерцал его, охваченный тем тревожным обаянием, которое порой исходит от существ, стоящих на зыбкой грани между гением я безумием».
Луи Блан: «Это немногословное, своеобразное и сильное красноречие, новизна взглядов, высказанных столь резко и хладнокровно; эта непреклонность в совсем еще молодом человеке, сама поза Сен-Жюста на трибуне, его неподвижная, как бы вылитая из металла фигура, контраст между суровыми словами и женственною красотою лица, – все это представляло новое, необычайное зрелище. Собрание с минуту как бы окаменело».
Прежде чем анализировать общие черты этих пассажей, следует заметить, что если Луи Блан намекает на бурное прошлое Сен-Жюста, хотя и берет на себя, как мы могли увидеть, функции его защитника, – два других автора склоняются скорее к «монолитному» истолкованию персонажа, хотя Мишле и упоминает «Органт». Сравнивая три этих текста, мы находим в них повторяющиеся определения, что создает впечатление удивительного единообразия.
В первую очередь интересно отметить, что все эти писатели (особенно Мишле) подчеркивают «андрогинность» облика Сен-Жюста. Затем мы видим, что в описании часто используются эпитеты: «суровый», «холодный», усиленные упоминанием о металле (о стали!) Перечисление некоторых физических черт (синие глаза, белая кожа, светлые волосы) – только дополняет этот сказочный и грозный портрет, принадлежащий, как это легко увидеть, к традиционной иконографии Ангела-Истребителя. Ламартин, к тому же, весьма решительно подчеркивает апокалиптический характер этого изображения. Белокурый, бесполый, грозный... Бездельник и повеса превратился в Святого Михаила.
В связи с этим мы хотели бы поставить один вопрос: не скрывает ли это единодушное согласие с легендой – недоверия к революционной логике, её неприятия? «Ниспровергатель» не может быть человеком, он – неземное существо. «Нормальный» молодой человек никогда не предложил бы судить короля как изменника. Он никогда не стал бы провозглашать (да еще так недвусмысленно), что политическое убийство – законно. Он никогда не назвал бы «помазанника божьего» «мятежником и узурпатором». Нет. Никогда. Подобные концепции (которые сегодня кажутся нам вполне логичными) может высказывать только существо, созданное из какого-то особого материала – не из того, что все люди.
Оставим на время этот вопрос и рассмотрим четыре фрагмента из биографий Сен-Жюста, изданных в наше столетие17.
Э.Эжертер: «Он обвел взглядом амфитеатр, показавшийся ему огромным: в сумрачном освещении депутаты казались неподвижными тенями. И мрачный, колеблющийся, неуверенный в будущем Конвент тоже смотрел сотнями глаз на этого элегантного молодого человека, – с высоко повязанным белоснежным галстуком, в голубом фраке с золотыми пуговицами, из-под которого виднелся белый жилет с красной гвоздикой в бутоньерке; лицо под напудренными локонами казалось слегка побледневшим. Вот он, дерзкий провинциал, стоящий перед одним из самых грозных и величественных собраний всех времен. Две силы встретились в этом тусклом свете – вождь и толпа. Молодым, чистым, холодным голосом он начал речь о суде над королем».
Д. Сентор-Бино: «Глубоко было удивление слушателей, когда они заметили, что у этого нового Брута, у этого беспощадного логика – красивое и совсем юношеское лицо с правильными чертами, вьющиеся волосы и что ему едва-едва сравнялось двадцать пять лет. Контраст между только что прозвучавшими словами и обликом говорившего был поразителен.
Ж. Жиньу: «Итак, наступило 13 ноября. В этот день на трибуне Конвента возник незнакомый силуэт, стройный, элегантный. В голубом фраке с золотыми пуговицами, с тонкой талией, с ниспадающими на плечи светлыми локонами, с непроницаемым лицом над высоким галстуком из тонкого батиста, – гражданин Сен-Жюст приступил к своей речи. Его голос, ясный и довольно слабый, был лишен модуляций и (по известному сравнению) резал подобно ножу гильотины. Речь его с самого начала показалась странной».
А.Оливье: «Несколько секунд он стоял молча, не в силах говорить, горло под высоким галстуком конвульсивно сжалось... Нужно было преодолеть плохую акустику зала голосом, который некоторые считали "глухим", словно бы приглушенным от сдерживаемой страсти».
И далее, через несколько страниц Оливье сочиняет небольшое отступление, показывая Сен-Жюста готовящимся к своей речи «в номере отеля Соединенные штаты, на улице Гайон»:
«Вокруг, в соседних комнатах, в коридорах – повсюду, раздавалось легкомысленное щебетанье двух женщин. Это были, жены депутатов от Жиронды. Жизнь казалась им безмятежной благодаря материальному достатку и известности мужей. Праздные и любопытные, они подкарауливали этого "элегантного и так хорошо воспитанного" молодого человека. Говорят, дамы почувствовали себя обманутыми в ожиданиях (но, может быть, и не меньше были заинтригованы), когда узнали, что незнакомец сидит на Горе. Во всяком случае, хозяйка отеля, по-видимому, находила немалое удовольствие в созерцании своего жильца, поскольку написала его портрет. Эту очень неплохую пастель сегодня можно увидеть в музее Карнавале».
Сравним теперь тексты, как мы это уже делали.
Введена новая «постоянная» – элегантность (она подразумевается и в определении Д.Сентор-Бино: «красивое лицо с правильными чертами») Ангел превратился в манекен или в «звезду». Некоторые «ангельские» черты сохранились, как например локоны и белизна (теперь это белизна галстука, жилета, пудры). Но образ в целом – больше похож на страницу из журнала «Вог», чем на апокалиптическую гравюру Дюрера. Тем более что Сен-Жюсту теперь решили вернуть его пол. Здесь особенно постарался А.Оливье, который показывает нам всех этих влюбленных дам. Еще стоит заметить, что особое внимание уделяется здесь двум элементам, тесно связанным между собой – это шея (стянутая галстуком, который кажется, стал отныне неотъемлемой принадлежностью его фигуры) и голос.
В этих описаниях можно даже усмотреть приём «саспенса» (нагнетания напряженности): вот это горло, произносящее смертоносную речь – скоро и оно будет перерезано! Сен-Жюст, которого нам показывают «крупным планом» (включая шею) еще не знает своей печальной участи, читатель же о ней осведомлен... Сен-Жюста нам представляют во всей его элегантности и красоте, одиноким перед лицом толпы: он как бы является исполнителем главной роли, «звездой», как мы только что сказали.
Превращение в «звезду» и «преображение» в ангела – не аналогичные ли это процессы? В обоих случаях речь идет о скрытой форме неприятия. Буржуазия не любит, когда один из её представителей берет на себя выполнение её требований и «марает руки», верша расправу (и что более важно – разрушая тысячелетние институты). Нужно, чтобы этот человек отличался от других, был чем-то особенным, исключительным. Красота ангела – или актера, – которую приписывают Сен-Жюсту в тот момент, когда он произносит свою абсолютно революционную речь, имеет тот же смысл, что и «лягушачье» уродство Марата.
* * *
Вот мы и подошли к третьему пункту – к эльзасской миссии. Об этом эпизоде сохранилась масса свидетельств: Левассера, Бюше и Ру, Шарля Нодье, которому было тогда 13 лет. У нас так много материалов, что их детальный анализ представляется затруднительным. Но нужно сказать, что тон их, в основном, хвалебный. Даже Флери дает здесь Сен-Жюсту своего рода отпущение грехов: «Итак, эта крупнейшая кампания победоносно завершилась. Её успех был результатом усилий Сен-Жюста. Его упорство, энергия, физическая храбрость и нравственная сила в значительной степени повлияли на благоприятный исход дела...»18 Но уже на следующей странице Флери предъявляет Сен-Жюсту упрек в мстительном отношении к Гошу. Флери патетически восклицает: «Зачем он запятнал свою славу кровью стольких людей! Почему он не смог лучше использовать те блестящие качества, которыми его так щедро наделило Провидение!»
Этот комментарий выражает точку зрения, широко распространенную и сегодня. О каких же «блестящих качествах» говорит Флери? Без всякого сомнения – это отвага, патриотизм, организаторские способности. Такие таланты могут быть одобрены даже буржуазно-консервативной властью. Воинская доблесть не представляет собою угрозы для существования какого-либо общественного класса.
Этот эпизод жизни Сен-Жюста словно бы искупает собой все предшествующие «грехи». Некоторые враждебно настроенные биографы, например, Жиньу, говорят даже о некой «метаморфозе» или «перевоплощении»:
«Таково было последнее перевоплощение Сен-Жюста: через несколько часов архангел Горы сменил свой вычурно-элегантный костюм на одежду военного комиссара. Прежде всего нужно было восстановить дисциплину среди этого босоногого войска, которое без разрешения покидало лагерь, разгуливало в лохмотьях, шлялось по кабакам. Нужно было действовать с тем большей решительностью, что «гражданин представитель» со своими напудренными локонами и сверхизысканным галстуком вряд ли мог прийтись по душе военным, несмотря на то, что он отпустил усы, решив сделать свой «ангельский» профиль более мужественным»19.
Существует еще один элемент, который частично реабилитирует Сен-Жюста в глазах биографов-обвинителей: его дружба с Филиппом Леба. Этот молодой депутат Конвента, покончивший с собой 9-го термидора, заслуживает, чтобы его избавили от того ореола чрезмерной наивности и сильно смахивающего на мазохизм альтруизма, – которым окружили его историки. Традиционное представление о Леба таково: это молодой супруг и примерный отец семейства, писавший жене – Елизавете Леба – длинные сентиментальные и жалобные письма, из которых многие историки, в том числе Оливье, сделали вывод, что Сен-Жюст донимал Филиппа постоянными придирками. Вполне возможно, что Леба был личностью менее заметной, чем его друг, но – вовсе не бесхарактерным простофилей, вечно обреченным на вторые роли. Тем не менее, хорошие качества Леба (который, благодаря своей кажущейся заурядности, пользовался симпатиями историков и псевдо-историков, Ленотра, например) выгодным образом сказались на оценке Сен-Жюста биографами. Его начинают видеть в ином освещении, благодаря этой дружбе, а также, без сомнения, – благодаря помолвке (о которой очень мало известно) с сестрой Филиппа, Анриеттой. Может быть, этот доблестный защитник Отечества стал бы и хорошим супругом? Таким образом, проступки ранней юности (адюльтер, кража) как бы искупаются возвратом к традиционным ценностям. Если добавить сюда тот факт, что однажды видели, как Сен-Жюст плакал (кажется, это было в Страсбурге, во время одной антихристианской церемонии)20, – то вот вам уже и некая набожность, которая, хотя бы частично, искупает дерзости «Органта». Не является ли все это попыткой окольными путями вернуть Сен-Жюста в лоно традиционных ценностей, к Богу, Семье и Отечеству?
* * *
Древние считали раннюю смерть знаком особого расположения Богов («Тот, кого любят Боги, умирает молодым»). На современном этапе исследований мы не можем со всей уверенностью утверждать, прогуливается ли сейчас Сен-Жюст в Елисейских Полях (в классическом понимании этого слова) или нет. Однако нельзя сомневаться в том, что его конец заставил симпатизирующих ему биографов пролить не одну слезу, а у других вызвал некоторое сострадание или живой интерес.
Мишле и Ламартин, кажется, возводят его прямиком на Олимп.
Мишле: «Сен-Жюст уже давно сроднился со смертью и заключил в свои объятия будущее. Он умер достойно, серьезно и просто. Франция вечно будет оплакивать эту свою надежду. Он обладал подлинным величием, и фортуна была здесь ни при чем. Только он смог бы внушить военным трепет перед законом»21.
Ламартин: «Тогда на вершине эшафота появился Сен-Жюст, высокий, тонкий со склоненной головой, связанными руками, с ногами, забрызганными кровью своего учителя; его высокий хрупкий силуэт рисовался на фоне вечернего неба, освещенного последним отблеском зари. Сен-Жюст умер, не разжимая губ, унеся в могилу свою покорность или протест. Ему было двадцать шесть лет...»22
Чтобы дать Сен-Жюсту умереть как первому актеру, Ламартин идет даже на небольшую фальсификацию: он ставит его казнь после казни Робеспьера (на самом деле, Сен-Жюст был казнен прежде Робеспьера. – Перев.). Ламартин намекает здесь и на известный «рекорд по молчанию», о котором в лирическом или лапидарном стиле писали позже многие биографы. Вот несколько примеров23.
Д.Сентор-Бино: «Он погрузился в молчание, задумчивое, вечное... Могильное молчание, которое сменилось барабанной дробью брюмера».
А.Оливье: «Сен-Жюст был приведен в приёмную залу Комитета. Сидя там на подоконнике, он бросил взгляд на плакат с текстом Конституции, освещенный первыми – а для него последними – жаркими лучами июльской зари. "А все-таки это сделал я..." – пробормотал он, словно бы про себя. И больше не произнес ни слова».
Э.Эжертер: «Потом он замолчал – навсегда. Что значил для него отныне этот бесполезный прах! Он думал об иной, независимой жизни, которая была обеспечена ему в веках и на небесах».
А вот два отрывка, касающихся смерти Сен-Жюста и удивительно похожих по лексике и стилю. Они принадлежат Эжертеру и Флери. Этих авторов разделяет во времени почти столетие, их взгляды на Сен-Жюста почти противоположны. И тем не менее, кажется, что они писали, сидя за одним столом24.
Э.Флери: «Сен-Жюст стоял в первой тележке, – рассказывал нам один из очевидцев этой страшной сцены... Его голова была высоко поднята, бледное лицо, казалось прекрасным. Он спокойно оглядывал взволнованную толпу. Руки его были связаны за спиной, шея обнажена, на плечи накинут белый жилет с красной гвоздикой в петлице, – он был застегнут у шеи на одну пуговицу и отброшен за спину, оставляя грудь открытой... За всю дорогу Сен-Жюст не произнес ни слова: он уносил с собою тайну своих мыслей, а возможно, сожалений или угрызений совести, или же – веру в свою правоту, только укрепившуюся в несчастьи. Через несколько минут его уже не было на свете... его голова скатилась к подножию статуи Свободы, той Свободы, которую он превратил в свое подобие - грозное, страшное, кровавое, исполненное ненависти... Показав народу головы Робеспьера и Кутона, палач приподнял за волосы голову Сен-Жюста: глаза были широко открыты, и в них, быть может, не угас еще последний отблеск мысли – того интеллекта, который превратил этого человека в столь устрашающую фигуру. Живи он в иные, лучшие времена, он мог бы сделаться великим и полезным...»
Э.Эжертер: «Было около 5-ти вечера, когда Сен-Жюст, великолепный в своем бесстрастии, поднялся на первую тележку. Его голубой фрак был распахнут на белом жилете... Серьезный взгляд был устремлен поверх толпы... Сен-Жюст ступил на лестницу. Он поднимался к ножу, красивый и бесстрастный, с алым цветком на груди. Люди, смотревшие на казнь были охвачены каким-то таинственным волнением: этот молодой человек со связанными руками, в рубашке с распахнутым воротом, показался им воплощением самой Революции. Он умер смертью сфинкса, не произнеся ни единого слова... Подручные палача подошли к нему... Он не зажмурился в последний миг, и палач показал притихшей толпе бледную голову с широко открытыми глазами».
Даже при первом чтении легко заметить общие элементы:
В изображении этого эпизода опять полностью доминирует эстетический подход (как и в случае с речью от 13 ноября), даже когда используется «негативная», «кладбищенская эстетика» (широко открытые глаза). И еще один момент: как и прежде, мы видим здесь противопоставление главного героя и толпы. Конечно, в данном случае речь идет о зрелище первостепенного значения. Но хорошая смерть – это иногда и смерть по моде. Гильотина стала настоящим спектаклем, который разворачивался по определенному ритуалу, и Сен-Жюст оказался здесь на высоте своей роли. Все при нём: отвага, достоинство, кроме того – хороший внешний вид, что является отнюдь не маловажным моментом – напротив! Нельзя не обратить внимание на его одежду (кстати; это описание исторически неверно) белый жилет, голубой фрак и этот малоправдоподобный красный цветок... Творцам буржуазной легенды такое цветовое сочетание кажется символом патриотизма. Есть тут и еще один элемент – красота, которая всегда создает некую дистанцию.
В ореоле своей легендарной красоты и элегантности Сен-Жюст кажется далеким, чужим, «совершенным»... Объектом «мифической механики» может быть только исключительная личность.
* * *
Остановилась ли, наконец, «адская машина», производящая штампы? В последних работах о Сен-Жюсте сделана попытка вырвать его из тисков этого механизма и вернуть в живую ткань истории. А.Собуль в 1967 году советовал25:
«Историю какой-либо идеи, смысл её развития не стоит связывать с её истоком или концом (это метафизический подход). Важна зависимость между эволюцией этой идеи и эволюцией социальных структур и идеологии. Главный двигатель развития индивидуального сознания следует искать не в самой идее, а в её авторе, являющимся представителем конкретной социальной среды, и – в реальной истории, которая отражается в этом индивидуальном сознании; во всей совокупности сложных связей Личности и Истории.
Хорошо, если бы новое поколение историков (а также - юристов, экономистов, лингвистов), владеющих новыми методами познания, заново перечитало бы Сен-Жюста. Пусть молодые исследователи, которые отдают предпочтение методу "структурного анализа" перечитают Сен-Жюста и поделятся с нами плодами этого нового прочтения».
Мы намерены доказать, что даже анализ непризнанных произведений Сен-Жюста может стать инструментом познания. Известно, что миф никогда не возникает сам по себе, для него всегда необходима какая-то реальная основа. Возможно, что Сен-Жюст любил «неожиданные развязки» и вел себя иногда театрально, по крайней мере, на публике, – всё это несомненно являлось результатом его воспитания. В «Органте» и в «Арлекине-Диогене» отчетливо выражен вкус к пародии, к подражанию. Исследование источников – в особенности, источников «Органта» – быть может, раскрыло бы процесс интеллектуального и психологического формирования личности автора*. Нужно оставить накатанные и удобные пути и погрузиться в чтение этого трудного, монотонного, огромного текста. Нужно вступить в этот устрашающий лабиринт. Ведь если принципом «мифического механизма» является замкнутость на себе самом, то из лабиринта все же можно куда-то выйти...
1. Ollivier (Albert), Saint-Just, ou la force des choses, Paris, Gallimard, 1966: «Видимо, выражение его лица было весьма изменчиво, поэтому портреты почти не походят друг на друга. На портрете работы Прюдона у него толстые и жестокие губы, на портрете Давида – улыбающиеся и немного насмешливые, на картине Грёза – тонкие и изящные. Взгляд, то прямой и суровый, то – мечтательный и рассеянный; нос, – то прямой и по-юношески мясистый, то – слегка изогнутый и властный. Таким предстает Луи-Антуан де Сен-Жюст на дошедших до нас портретах» (p. 31). – (О портретах Сен-Жюста размышляют (в порядке поступления) Eleonore, Марта, Louise-Antoinette и еще Eleonore- El.)
2. Gross (Jean-Pierre), «Saint-Just en mission. La naissance d’un mythe», Actes du Colloque Saint-Just, Paris, 1968, p. 40.
3. Fleury (Edouard), Saint-Just et la Terreur, Paris, 1852, t. 1, p. 29.
4. Sainte-Beuve, Causeries du Lundi, Paris, 1853, t. V, p. 338.
5. Мадам Шармело в своей статье придерживается того мнения, что, на самом деле это не была кража: в ночь с 8 на 9 сентября 1786 года Сен-Жюст увёз только те вещи, которые ему принадлежали. Кража серебра, – уточняет мадам Шармело, – была выдумана матерью Сен-Жюста с тем, чтобы добиться приказа об аресте сына. См. Charmelot (M.A.), «Autour de Saint-Just», AHRF, 1966, № 183, pp. 61–83.
6. Aegerter (Emmanuel), La vie de Saint-Just, Paris, 1929, p. 31.
7. Нам кажется, что здесь, как, впрочем, и во многих других случаях, автор отдался на волю своей фантазии. Число похищенных вещей было не столь велико, чтобы говорить о «пустых ящиках и этажерках». Зато тотчас же вспоминаешь недостойную фразу Ленотра («он взломал шкаф»), которая вписывается у него в злосчастное крещендо преступлений. См. Lenotre (Georgues), «Saint-Just a Blerancourt», Vielles Maisons, vieux papiers, Paris, Perrin, 1900, serie I, pp. 323–339.
8. M.-A. Charmelot, «Autour de Saint-Just. Les habitants de Blerancourt au debut de l’an IV», AHRF, 1959, pp. 61–75.
9. Dommanget (Maurice), Saint-Just, ed du Cercle, 1971. «Учитывая, что значительная часть этого дворянства в XVIII веке материально ослабла и впала в долги, следует отметить, что семья Сен-Жюста совсем не походила на тех потомственных дворян, которых можно было бы назвать "позорно бедными". Каждая из сестер Сен-Жюста (Луиза-Мария-Анна, родившаяся в Намселе 12 сентября 1768 и Мария-Франсуаза-Виктория, родившаяся 10 ноября 1769), имела приданое в 20 000 франков. Если прибавить сюда 20 000 франков, которые мадам де Сен-Жюст предполагала дать сыну, это составит сумму в 60 000 франков. Значит, состояние семьи было, для того времени, выше среднего. На это указывают и денежные операции матери Сен-Жюста, исчислявшиеся десятками тысяч франков». (Однако Б.Вино приходит к выводу, что семья вовсе не была зажиточной: B.Vinot, «Les origines familiales de Saint-Just et son environement sociale», AHRF, 1982, N° 248. P. 161–180. – Примеч. перев.)
10. Hamel (Ernest), Histoire de Saint-Just, Paris, Poulet-Malassis, 1859. Или более детализировано, Charmelot (M.-A.), Saint-Just ou le chevalier Organt, Paris, Sesame, 1957.
11. Blanc (Louis), Histoire de la Revolution francaise, Paris, Pagner et Furne, 1864, t. VII, p. 378. В строчках, предшествующих этому отрывку, Блан на основании известного письма Тюилье отвергает все обвинения в адюльтере, относящиеся к 1793 году.
12. Можно вспомнить мнение Мишле на этот счет: «"Органт" вообще не является разнузданной или непристойной поэмой; только три или четыре места в ней грубо непристойны. Эта скучная и утомительная непристойность – не что иное, как старательное подражание Вольтеру и Ариосто. Автор, похоже, стремился угодить легкомысленным вкусам молодых дворян, и конечно рассчитывал, что книга приобщит его к этой среде. Цинизм этого произведения – рассчитанный; и оно свидетельствует скорее о честолюбии, чем о распутстве» (Michelet Histoire de la Revolution francaise, Paris, Gallimard, 1962, t. II, p. 76, n.).
13. Fleury (E.), op. cit., t. I, pp. 38–39.
14. Aegerter (E.), op. cit., p. 38.
15. Gross J.-P. art. cit., p. 39.
16. Michelet, ed. cit., t. II, pp. 74–75. Lamartine, Histoire des Girondins, Paris, Hachette, 1891, t.III, pp. 307–8. Blanc (Louis), ed. cit., t. VII, p. 385.
17. Aegerter (E.), op. cit., p. 82. Centore-Bineau (D.), Saint-Just, Paris, Payot, 1936, p. 86. Gignoux (J.), Saint-Just, Paris, 1948, p. 59. Ollivier (A.), op. cit., p. 172.
18. Fleury (E.), op. cit., t. II, pp. 109–110.
19. Gignoux, op. cit., pp. 139–141.
20. Этот легендарный эпизод пересказывается даже в книге А.Оливье, который комментирует его следующим образом: «Без сомнения, эти слезы были вызваны как отвратительным и неумело организованным зрелищем, так и его личной верой в загробную жизнь» (Ollivier, op. cit., p. 332).
21. Michelet, op. cit., p. 989.
22. Lamartine, op. cit., t. VI, p. 184.
23. Centore-Bineau (D.), op. cit., p. 292. Ollivier, op. cit., p. 648. Aegerter (E.), op. cit., p. 249.
24. Fleury (E.), op. cit., t. II, pp. 376-377. Aegerter (E.), op. cit., pp. 250–252.
25. Soboul (Albert), «Avant-proppos», Actes du Colloque Saint-Just, Paris, 1968, p. 7.
* См: Т.А.Черноверская Бунт, не имеющий перспективы - El.