Бернар Вино
Не легенда родилась из красоты
Сен-Жюста, а красота его родилась
из легенды. Для того, чтобы его голова
стала головой архангела гильотины,
нужно чтобы палач поднял ее над толпой.
Андре Мальро
Редко случается, чтобы столько внимания посвящали внешности государственного деятеля. Историю вдохновил его облик архангела, и с тех пор каждый восприимчивый человек трансформирует эту бесполую красоту в меру своей фантазии или интереса.
Она нравится его почитателям. Почему их должны смущать женственные черты героя, о котором Ламартин написал, что он сражался во главе республиканских эскадронов и бросался в схватки с беспечностью молодого гусара? Разве нельзя быть красивым, раз ты храбр? Красота устраивает и его «хулителей». Если бы он был уродлив, его сравнили бы с дьяволом, раз он красив, его можно представить воплощением коварства сатаны и лишний раз подчеркнуть пагубность порока, соединенного с красотой и грацией.
Итак, красив ли был Сен-Жюст на самом деле?
Во всяком случае, свидетельства современников не совпадают, друг с другом. Сестра Луиза рассказывала своим детям о его «великой красоте», тогда как друг юности, суассонец Лежен рассказывает лишь о «честном лице». Коллега – Левассер из Сарты говорит, что он был «слабого телосложения», тогда как Камилл Демулен подчеркивает его жесткость и чопорность: «По его походке и осанке видно, что он считает свою голову краеугольным камнем Республики и носит ее на плечах с уважением, словно дароносицу». Наконец, член Конвента Паганель рисует более подробный портрет:
«Средний рост, правильное телосложение, пропорции, говорящие о силе; крупная голова, густые волосы, желчный цвет лица, маленькие живые глаза, высокомерный взгляд; правильные черты строгого лица; голос громкий, но глуховатый; и какой-то тревожный колорит во всем облике – с мрачным оттенком озабоченности и недоверия; крайняя холодность тона и манер, – таким показался нам Сен-Жюст, не достигший еще и тридцати лет».
За исключением семейного предания, все эти воспоминания кажутся не слишком надежными. Много лет спустя были собраны другие воспоминания людей, переживших Революцию. Вот, например, сведения, собранные историком Минье: «Черты его лица были крупны и правильны, выражение – стойкое и меланхолическое; взгляд – пронизывающий и неподвижный, волосы – длинные, гладкие, черные». Ламартин тоже настаивает на «волосах, ниспадавших с двух сторон на шею и плечи». Если Эркман и Шатриан видят его «маленьким, светловолосым, очень красивым и хорошо одетым, но сухим и надменным», то Ламартин показывает его «неподвижно застывшим на трибуне, холодным как идея <...> спокойствие абсолютного убеждения было разлито по его лицу с почти женственными чертами; почитатели сравнивали его с апостолом Иоанном народного мессии».
Но именно Мишле (видимо, под влиянием этого описания) создаст долговечный образ обвинителя короля: «Если бы не суровый и неподвижный взгляд синих глаз и не густые сдвинутые брови, Сен-Жюста можно было бы принять за женщину. Была ли это Дева Тавриды? Нет, ни глаза, ни кожа, хоть белая и нежная, не наводили на мысль о чистоте и непорочности. Эта кожа, такая аристократическая, прозрачная и сверкающая, производила даже какое-то болезненное впечатление. Воротничок сорочки был совершенно скрыт огромным галстуком и высоким жёстким воротом фрака. Шея потому казалась короткой и при его высоком росте это выглядело тем более странно. У него был очень низкий лоб и волосы, не будучи слишком длинными, тем не менее почти падали на глаза. Но самой странной была его походка, негнущаяся, автоматичная. Вся чопорность Робеспьера была ничто по сравнению с ней. Происходила ли она от какой-то физической особенности, от непомерной гордыни или от рассчитанного достоинства? Неважно. Она наводила страх тем больший, что не казалась смешной... Перейдя в своей речи от короля к Жиронде, он полуобернулся направо и обратил туда словно бы всего себя: свои слова и свой суровый смертоносный взгляд. И не было никого, кто не ощутил бы холода стали...»
Решительно, литературные свидетельства весьма неоднозначны. А другие? Могли ли они быть менее противоречивыми? В послереволюционные годы красота и юность стали как бы непременной принадлежностью Сен-Жюста. Живописные полотна и гравюры, изображавшие элегантных молодых людей с высоким галстуком или без оного, без малейшего сомнения квалифицировались как «предполагаемые портреты Сен-Жюста». Вероятно, так обстояло дело и с приписываемой Кристофу Герену прекрасной сангиной, хранящейся в музее Карнавале. Ничто не указывает на то, что она имеет какое-либо отношение к члену Конвента. С другой стороны, многочисленные изображения, сделанные через много лет после смерти молодого революционера – например, медальон и бюст работы Давида д'Анже или гравюра Боссельмана-сына, которому были заказаны иллюстрации к «Истории жирондистов» Ламартина – свидетельствуют, что миф об архангеле уже вполне укоренился.
Тем не менее, в отношении некоторых портретов у нас надежные гарантии: такова, например, пастель, написанная в период, когда Сен-Жюст жил в отеле «Соединенные Штаты», выкупленная впоследствии Элизабет Леба и хранившаяся в семье как драгоценная реликвия – всё это придает ей характер подлинности. В той же мере это относится и к портрету кисти Прюдона: согласно Амелю художник был страстным почитателем Робеспьера и завсегдатаем салона Дюпле, где он мог встречаться с Сен-Жюстом. В правом углу полотна можно прочесть:
«Сен-Жюсту. П.-П. Прюдон. 1793». Эти два произведения представляются похожими друг на друга: тот же овал лица, тот же рисунок губ, светлые глаза, крупный нос, длинные темно-русые волосы. Те же черты находишь на полотне Давида и на картине Грёза, где рядом с молодым депутатом изображена его сабля – оружие народного представителя в миссии.
Следует обратить внимание и на гравюру Бонвиля. Этот художник специализировался в изображении самых знаменитых людей Революции, и его произведения представляют сегодня огромную ценность. Выполненный им портрет является единственным, на котором записаны имя Сен-Жюста, его звание, дата и место рождения (впрочем, ошибочные) и смерти. Член Конвента изображен с открытым воротом, крупными и жесткими чертами лица, большим носом, похожим на отцовский; в выражении лица доминирует вульгарность. По деталям всё же узнается модель Давида или Грёза, но постаревшая (к тому же, у этого 27-летнего человека – усталое лицо) и без непременного галстука. Эта гравюра, появившаяся в 1796 году, в разгар термидорианской реакции, обладает и тем достоинством, что сделана без желания угодить. Сопроводительная заметка почти не вызывает сомнений относительно чувств её автора П.Кенара: «Если бы нам не довелось увидеть стольких слуг Старого порядка, которые в 1789 году были беззастенчивыми аристократами, а три года спустя овладели общественным мнением, объявив себя единственными апостолами республиканского правления, – нелегко было бы нам связать ничтожного «маркиза» де Сен-Жюста с великим монтаньярским санкюлотом Сен-Жюстом. Можно лишь удивляться, видя, как очаровательный сочинитель маленьких стишков... покинул прихожие и будуары и погрузился в грязь...» Впрочем, сам того не желая, Бонвиль оказал члену Конвента, по крайней мере, одну услугу, показав, что на его шее нет никаких следов скрофулёза (речь идет о симптомах заразной болезни туберкулёзного происхождения), которые недоброжелатели считали результатом развратной жизни. (Мишле «Огромный, туго повязанный галстук – таких тогда никто не носил – давал недругам повод говорить, что он скрывает следы болезни»).
Луи-Антуан унаследовал «крупные черты» своих предков, Сен-Жюстов и Робино – длинное лицо, длинный нос, длинную шею – смягченные молодостью и безошибочным вкусом в выборе одежды. Без сомнения, с возрастом они бы проявились резче. Если бы он остался в живых, то всё больше и больше походил бы на отца - мужественного, твёрдого, серьёзного, но некрасивого Луи-Жана. Эта естественная эволюция, ускоренная изнурительными днями и бессонными ночами в Комитете общественного спасения и в армиях, очевидно, стала заметна с 1793 года. Кроме того, личность Сен-Жюста была достаточно динамична: выражение его лица могло настолько меняться под действием порывов страсти и бременем ответственности, что облик его мог быть воспринят и истолкован по-разному. Это нормально, что портреты Сен-Жюста не совсем схожи друг с другом.
Вполне объяснимо и то, что последующие поколения пытались возвысить или принизить его облик, само воспоминание о нем; главную ответственность за это несет Мишле, вдохновленный Ламартином. Созданный им образ Сен-Жюста, произносящего речь на процессе короля, оказал решающее влияние и на большую и на «малую» истории. Быть может, из-за потребности в антитезе, эта великолепная литература чересчур вольна в обращении с реальностью. Добро бы еще он дал Сен-Жюсту (вопреки всем портретам) «синие неподвижные и суровые глаза»: это, конечно, для того, чтобы они гармонировали с «лезвием гильотины» или «холодом стали», о которых Мишле говорил до и после! Но почему гораздо больше, чем современники, он подчеркивает «двуполость» его облика? Ради пущей красоты стиля, чтобы противопоставить «уста, казавшиеся девичьими» и произносимые ими «холодно-безжалостные слова»? Или чтобы внушить мысль, что революционер не может быть таким же человеком, как все прочие? Если таков был замысел Мишле, то он ему удался. Его описание было растащено по частям и искажено настолько, что сегодняшние литературные портреты Сен-Жюста являются, за редким исключением, как бы карикатурами с карикатуры. Из-под пера даже известных авторов Сен-Жюст, по большей части, выходит крайне феминизированным, с завитыми и напудренными волосами, серьгой в ухе, тонким голосом и восторженным взглядом, обращенным к Робеспьеру.
В XVIII веке почти все люди, занимавшие положение в обществе, пудрили волосы и некоторые носили кольцо в ухе в качестве украшения или из особой изысканности, часто – для того, чтобы упрочить своё место или звание в различного рода обществах и интеллектуальных кружках. В серии гравюр Бонвиля так изображены герцог Орлеанский, Александр де Ламет, депутат от Эны – Жан Дебри и генерал Гош. Не похоже, чтобы так обстояло дело с Сен-Жюстом. Даже Мишле не говорит об этом. Портреты Кенде и Герена, позволяющие поддержать доверие к этой легенде, по всей вероятности, не являются портретами Сен-Жюста; эта деталь не видна ни на пастели, принадлежавшей семье Леба, ни на полотнах Прюдона и Давида, ни на гравюре Бонвиля. Сен-Жюста вздумали украшать серьгой именно с того момента, когда она стала исключительно женской принадлежностью. Очевидно, эта операция служила не заботе об исторической истине, а желанию дискредитировать человека, поставив под сомнение его мужественность. Однако, многие писавшие о Сен-Жюсте посчитали недостаточным отнять у него его лицо и тело – они по-своему распорядились и его душой.