9 термидора. Яков Михайлович Захер. Робеспьер. Гостиная Элеоноры Д. Французская революция. дом Дюпле.

Яков Михайлович Захер Девятое Термидора
	Предисловие Глава I. Предпосылки Термидора Глава II. Раскол в правительственных Комитетах Глава III. Противники готовятся к бою Глава IV. Бой завязывается Глава V. Бой в Конвенте Глава VI. Бой в секциях Глава VII. Бой в секциях (продолжение). Буржуазные и рабочие секции Глава VIII. Бой в секциях (продолжение). Мелкобуржуазные секции Глава IX. Коммуна против Конвента Глава X. Гибель робеспьеристов Глава XI. Заключение
ПРЕДИСЛОВИЕ. Одним из важнейших эпизодов Великой Французской Революции является, без всякого сомнения, переворот 9 термидора II года (27 июля 1794 г.). Поэтому было бы вполне естественно предположить, что в исторической литературе имеется ряд произведений, посвященных детальному анализу подготовки и хода событий этого дня. К сожалении», предположение это меньше всего соответствовало бы действительности. В русской историографии нет ни одной книги, специально посвященной истории антиробеспьеристского переворота 27 июля 1794 г.¹, а в литературе иностранной есть лишь совершенно устаревшая работа Ch. d'Hericault и полубеллетристическая книга Savine et Bournand. Нет надобности говорить, что ни та, ни другая не имеют ничего общего с марксизмом и довольствуются изложением фактического хода событий, да и то на основании данных, к настоящему времени уже в значительной степени потерявших свое значение и расходящихся с нынешним состоянием исторической науки. Таким образом, перед историком-марксистом, желающим в настоящее время осветить вопрос о перевороте 9 термидора, встает задача двоякого порядка: во-первых, дать описание этого дня и предшествовавших ему событий, стоящее на высоте новейших научных изысканий и, во-вторых, объяснить, при помощи марксистско-ленинского метода, причины термидорианской контрреволюции и определить ее место в истории. Первой задаче посвящены главы II-X настоящей работы, а второй — главы I и XI. Нет надобности пояснять, что эти две главы по самой своей целевой установке требуют от читателя довольно значительной подготовки, вследствие чего рядовой читатель, интересующийся прежде всего фактической историей 9 термидора, может без существенного ущерба ограничиться прочтеньем глав II–X. Само собой разумеется, что настоящая работа, написанная в Ленинграде, отнюдь не может претендовать на полноту использованного материала и автор оставляет за собой право вернуться к данной теме в случае, если обстоятельства позволят ему воспользоваться богатейшими фондами Парижского Национального Архива. Як. Захер Ленинград 14 января 1926 г. Глава I. Предпосылки 9 термидора. «Не означает ли понятие: буржуазная революция того, что совершить ее может только буржуазия?.. Этот взгляд есть карикатура на марксизм. Буржуазное – по своему общественно-экономическому содержанию – освободительное движение не является таковым по его движущим силам. Движущими силами его могут быть не буржуазия, а пролетариат и крестьянство...»¹ Это положение, одинаково применимое ко всем известным в истории буржуазным революциям, верно и в отношении наиболее классической из них – Великой Французской Революция конца XVIII века. Только – в противоположность русским буржуазным революциям 1905 и 1917 гг. – гегемоном в ней был не пролетариат, а мелкая буржуазия, которая, в лице своего авангарда – партии якобинцев или монтаньяров, вела за собой не только малосознательное крестьянство, но также и более передовой рабочий класс Парижа и других городов. «Историческое величие... якобинцев 1793 г. состояло в том, что они были,.. с революционным большинством народа, с революционными передовыми классами своего времени»². Почему же это произошло? Великая Французская Революция была следствием противоречия между производительными силами и производственными отношениями Франции XVIII века. Общественно-политический строй дореволюционной Франции, решительно препятствовавший капитализации ее сельского хозяйства и индустрии, тем самым вызывал невозможность превращения торгового капитализма, достигшего к этому времени своего полного расцвета, в капитализм промышленный. А следствием этого положения, составлявшего объективную предпосылку революции, являлась наличность и предпосылки субъективной в виде существования целого ряда революционных классов, недовольных существующим положением вещей и мечтавших о его самом кардинальном изменении. Этими классами были крестьянство, рабочий класс и буржуазия. Экономическое и правое положение крестьянства старорежимной Франции слишком хорошо известно, чтобы являлась необходимость останавливаться здесь на обстоятельствах, вызывавших революционное настроение этого класса, составлявшего громадное большинство французской нации. Отметим только, что помимо общих причин, характеризующих слабые стороны всякого крестьянского революционного движения, французское крестьянство XVIII столетия, поголовно безграмотное, абсолютно несознательное, совершенно неорганизованное, при всей своей потенциальной революционности, могло оказаться действительной революционной силой лишь под руководством какого-нибудь другого класса. Мог ли быть этим классом рабочий класс? Отрицательный ответ на этот вопрос ясен сам собой. В эпоху торгового капитализма, когда крупная машинная индустрия еще только зарождается, рабочий класс, носящий еще по преимуществу ремесленный, а не фабричный характер, не может быть ничем иным, как «классом в себе». А такой класс, очевидно, не только не может быть гегемоном революции, но и сам нуждается еще в руководстве со стороны и может выявить свою потенциальную революционную энергию лишь под гегемонией другого класса, непременно являющегося «классом для себя». Таким «классом для себя» во Франции XVIII века являлась буржуазия. Выросшая и расцветшая на почве морской торговли и откупной системы, французская буржуазия к концу этого столетия достигла огромного экономического могущества, которому меньше всего соответствовало ее правовое положение в монархии Бурбонов. Двооянско-торговый деспотизм последних Людовиков, выражавший интересы земельного дворянства и финансовой олигархии, меньше всего соответствовал экономическим нуждам торговой и промышленной буржуазии, а ее политические стремления толкали ее на решительную борьбу со строем, краеугольными камнями которого являлось всемогущество властей и бесправие населения. Как всякий класс, достигший своего полного развития и окончательно сложившийся в самодовлеющую величину, французская буржуазия XVIII века имела четко определившееся классовое самосознание, вполне достаточное для того, чтобы играть выдающуюся политическую роль. Таким образом, противоречие между экономическим могуществом и бесправным положением французской буржуазии в рамках старого режима неизбежно вызывало ее революционное настроение, а ее особенности, как «класса для себя» предопределяли ее руководящую роль в грядущем столкновении старого феодального и нового капиталистического мира. И все же, буржуазия в целом отнюдь не была способна на роль гегемона революции. Крупная буржуазия, в силу особенностей своего положения, естественно более дорожащая сохранностью своих наличных богатств, чем возможностью приобретения проблематических выгод, не может идти особенно далеко в революции, главными движущими силами коей являются рабочий класс и крестьянство. Вот почему, даже в такой классически буржуазной революции, как французская, крупная буржуазия могла явиться лишь условно-революционным классом и, допуская необходимое для ее победы выступление рабочих и крестьянских масс, боязливо поглядывала на своих вынужденных союзников, каждую минуту готовая укрыться от них под спасительное крылышко бурбонской монархии с ее надежной наемной армией, испытанной жандармерией и удобными lettres de cachet. Таковы причины, в силу которых революционное настроение французской крупной буржуазии могло иметь лишь крайне относительное значение, а ее участие в революции не должно было быть мало-мальски глубоким и продолжительным. «Либеральная буржуазия идет к народу. Это верно. Она вынуждена идти к нему, ибо без него она бессильна бороться с самодержавием. Но она боится революционного народа и идет к нему не как представительница его интересов, не как новый пламенный боевой товарищ, а как торгаш, маклер бегающий от одной воюющей стороны к другой»³. И когда королевское правительство выразило свое согласие на полюбовную сделку, а еще более, когда революционные выступления рабочих и крестьянских масс показали крупной буржуазии всю глубину разверзшейся у ее ног пропасти - но не замедлила перейти в лагерь контрреволюции. Вот почему история Французской Революции есть вместе с тем и история постепенного перехода из лагеря революции в лагерь контрреволюции всех классов и прослоек французской крупной буржуазии. Первым шагом в этом направлении были дни, непосредственно предшествовавшие взятию Бастилии, когда правившая в Париже наиболее состоятельная часть крупной буржуазии, не взирая на опасность грозившую Национальному Собранию со стороны двора, создала, как это можно считать теперь твердо установленным, свою столь прославленную «национальную» (а фактически буржуазную) гвардию не столько для борьбы с королевскими войсками, сколько для защиты от взбунтовавшейся «черни». Следующим шагом была реакция, последовавший за движением 5–6 октября 1789 г. и приведшая к знаменитому закону 21 октября 1789 г. об осадном положении, грозившему смертной казнью за участие в вооруженном «сборище»⁴. Таким образом, лето и осень 1789 г. являются временем отхода от революции наиболее правых группировок крупной буржуазии (в частности буржуазия финансовой); следующая, относительно либеральная, прослойка – «фельяны» – отходит от революции после бегства в Варенн, когда Барнав 15 июля 1791 г. открыто заявляет, что «в настоящий момент, господа, все должны чувствовать, что общий интерес заключается в том, чтобы революция остановилась»⁵. После этого из всех прослоек крупной буржуазии на стороне революции остаются одни только жирондисты, но казнь Людовика XVI и в особенности мартовские волнения 1793 г. заставляют их последовать примеру фельянов и измена Дюмурье окончательно выявляет контрреволюционную физиономию Бриссо и его друзей. К весне 1793 г. легенда о революционности крупной буржуазии была ликвидирована. Совершенно иной была роль мелкой буржуазии. Если в настоящее время, в эпоху финансового капитала и империализма, мы привыкли рассматривать мелкую буржуазию, как реакционный класс, что вполне объясняется ее объективным положением в процессе производства, то в эпоху перехода от торгового капитализма к капитализму промышленному роль мелкой буржуазии была совершенно иной. Будучи объективно столь же передовым классом, как и вся буржуазия в целом, мелкая буржуазия субъективно была несравненно революционнее, чем буржуазия крупная. Потерять они могла несравненно меньше, бояться рабочего класса, лишь едва начинавшего отделяться от мелкой буржуазии – как экономически, так и идеологически, – а тем более и крестьянства, не было никаких оснований, и таким образом, не было причин, могущих препятствовать естественной революционности мелкой буржуазии. Поскольку же, как часть сложившейся в «класс для себя» буржуазии, она обладала классовым самосознанием, вполне достаточным для активной революционной деятельности, – все предопределяло роль мелкой буржуазии, как класса гегемона Великой Французской Революции. Однако, говоря о гегемонии мелкой буржуазии в Великой Французской Революции, понимать это выражение следует совершенно иначе, чем когда говорят о гегемонии пролетариата в истории нашего, русского, революционного движения. Если «пролетарию нечего терять, кроме своих цепей», в силу чего «довести до конца демократическую революцию в состоянии только пролетариат...», как «единственный до конца революционный класс современного общества»⁶, откуда и вытекает роль пролетариата, как класса-гегемона революции, то положение мелкой буржуазии в Великой Французской Революции было совершенно иным. Будучи, как мы уже говорили, несравненно революционнее крупной буржуазия, мелкая буржуазия до конца революционной быть не могла, ибо до конца революционным может быть только класс, которому «нечего терять, кроме своих цепей». А из этого вытекал целый ряд особенностей тактики мелкой буржуазии в революции – в частности то, что несмотря на всю свою революционность, мелкая буржуазия питала нескрываемое отвращение к вооруженному восстанию и соглашалась на него только под непосредственным напором масс, как это было, например, 10 августа 1792 г., или 2 июня 1793 г. Однако, несмотря на эти особенности, мелкая буржуазия (поскольку рабочий класс не был еще «классом для себя») была вес же единственным возможным классом-гегемоном Великой Французской Революции. Но эта роль мелкой буржуазии, выявившаяся уже с самых первых дней революции, привела ее, однако, к захвату власти только тогда, когда окончательно и бесповоротно выяснилась революционная импотентность всех фракций и прослоек крупной буржуазии. Измена Дюмурье и неспособность жирондистской партии пойти на крайние революционные мероприятия, диктовавшиеся экономическим кризисом, угрозой враждебной коалиция и контрреволюционным восстанием в Вандее – таковы были непосредственные причины переворота 2 июня 1793 года, положившего начало диктатуре якобинцев. Если бы в этот день монтаньяры были побеждены – вместе с ними была бы побеждена и самая революция. Победив, они брали на себя обязательство осуществить ее задачи. Победа якобинцев была результатом поддержки, оказанной им рабочим классом и крестьянством, этими главными движущими силами революции, Рабочий класс Парижа и других крупных центров, стремившийся к таксации предметов первой необходимости, против чего отчаянно боролась жирондистская торговая буржуазия, стал главной опорой монтаньяров с того самого момента, как они весной 1793 г. восприняли лозунги «бешеных» о максимуме и налоге на богатых. Что же касается крестьянства, не получившего земли и освобождения от сеньорального строя, ни при Учредительном, ни при Законодательном Собрании, ни даже при Национальном Конвенте (в его жирондистский период), – то и оно являлось естественным союзником мелкой буржуазии, обещавшей полную ликвидацию сеньориальных основ бурбонской монархии. Таким образом, после 2 июня 1793 г. пришедшие к власти якобинцы являются как бы выразителями интересов не только своего собственного класса – мелкой буржуазии, но равным образом, и рабочих и крестьян, т.е. другими словами всей революционной демократии страны. «Историческое величие... якобинцев 1793 г. состояло в том, что они были... с революционным большинством народа, с революционными передовыми классами своего времени». Именно это обстоятельство и позволяет нам говорить о гегемонии меткой буржуазии в Великой Французской Революции и поэтому вполне естественно, что в то время, когда «историки буржуазии видят в якобинстве падение, историки пролетариата видят в якобинстве один из высших подъемов угнетенного класса в борьбе за освобождение»⁷. Итак, перед якобинским правительством стояла задача двоякого рода. Во-первых, укрепить изнутри и извне завоевания революции, т.е. основания буржуазно-капиталистического строя; во-вторых, так или иначе ликвидировать последствия затяжного экономического кризиса, удовлетворить стремления рабочего класса и крестьянства и обеспечить их длительную поддержку революции. Но были ли задачи обеих категорий одинаково осуществимы и не было ли между ними внутреннего противоречия, чреватого самыми грозными опасностями для судьбы якобинской диктатуры? Что касается задач первого порядка, то они, как известно, были осуществлены якобинцами блистательно, и уже к весне 1794 г. иностранная коалиция была разбита, а внутренняя контрреволюция – раздавлена. Революция победила и прочно стояла на ногах. Иначе обстояло дело с задачами второго рода. Главным затруднением здесь являлось, прежде всего, то, что принятая на себя якобинцами задача удовлетворения интересов поддерживавших их рабочих и крестьянских масс, не только решительно противоречила первой задаче – делу укрепления завоеваний буржуазной революции, но и была внутренне противоречивой, ибо упиралась в неразрешимое при данной исторической обстановке расхождение интересов внутри революционной демократии. Отсюда ряд безвыходных трудностей, в конце концов и приведших к крушению монтаньярской диктатуры. Что касается первого момента, то тут вся беда заключалась в том, что придя к власти исключительно лишь в силу органической неспособности крупной буржуазии сделать свое собственное дело, мелкая буржуазия, в силу объективного хода вещей, должна была делать не свое дело и, тем более, не дело поддерживавших ее рабочих и крестьянских масс, а дело крупной буржуазии. Революционная демократия Франции, хотела она этого или не хотела, захватив власть, должна была бороться «за осуществление интересов буржуазии, хотя и не буржуазным способом. Весь французский терроризм был ничем иным, как плебейским способом покончить с врагами буржуазии»⁸. В самом доле – ведь если мелкая буржуазия и, в особенности крестьяне и рабочие, были не менее, чем крупная буржуазия, заинтересованы в победе буржуазной революции, то в то время, как стремления крупной буржуазия этим и ограничивались, революционная демократия не могла не стремиться к достижению сверх того и своих собственных целей, не только чуждых для крупной буржуазии, но и прямо враждебных ее интересам. Поэтому, если до окончательного торжества революции объективные интересы крупной и средней буржуазии требовали, хотя часто и вопреки ее субъективному настроению, союза с революционной демократией, без помощи которой нельзя было победить внутренней и внешней контрреволюции, то после этого торжества интересы крупной и средней буржуазии, а также и образовавшейся во время революции так называемой «новой» буржуазия, не могли не прийти в столкновение с интересами рабочего класса и крестьянства, стремившихся к улучшению своего положения, а вовсе не к торжеству начал буржуазной государственности. Поскольку же диктатура мелкой буржуазии опиралась лишь на поддержку рабочего класса и крестьянства – ясно, что рано или поздно должен был наступить момент, когда якобинская диктатура должна была оказаться враждебной интересам крупной и средней буржуазии и тем самым, враждебной интересам буржуазной революции, как таковой, т.е. другими словами должно было возникнуть «противоречии между объективными задачами революции и ее основным субъективно-классовым фактором»⁹. Но это была только одна сторона дела. Другая же сторона заключалась в том, что если весной 1793 г., в момент особенно большой опасности для всех завоеваний революции, все группы революционной демократии сошлись между собой в поддержке партии якобинцев, то уже очень скоро уменьшение опасности и, в особенности, развитие экономического кризиса должны были повести к обострению классовых противоречий, делающему невозможным, по крайней мере при данной исторической обстановке, дальнейшее сотрудничество между отдельными элементами революционного блока. Ибо если в эпоху промышленного, а тем более финансового, капитализма, бедняцкие и середняцкие элементы крестьянства, т.е. его преобладающее большинство, оказываются объективно заинтересованными в победе пролетариата, то в условиях Великой Французской Революции положение было совершенно иным. В результате распродажи национальных имуществ и возвращения захваченных ранее помещиками общинных земель, весьма значительно разбогатело не только кулацкое, но и среднее крестьянство, и интересы этих слоев заключились вовсе не в движении вперед, а лишь в закреплении уже полученных в результате буржуазной революции завоеваний. Что же касается до крестьянской бедноты, то она, не будучи, во-первых, особенно многочисленной, стремилась помимо того вовсе не вперед, а назад – к возврату к давно отжившему общинному строю¹⁰ и, тем самым, также не имела оснований поддерживать стремлений рабочего класса. Поскольку же конечные интересы крестьянства не толкали его, таким образом, на поддержку рабочего класса, ясно, что решающее значение для взаимоотношений этих двух основных элементов революционного блока должны были иметь их ближайшие интересы, и, в частности, закон о максимуме. А этот закон, проведенный под давлением городской бедноты, видевшей в нем избавление от голода, означал тяжелый удар для крестьянства, которое было вынуждено продавать зерно по таксе, не получая взамен продуктов терпевшей тягчайший кризис, городской индустрии. Если крестьянство было еще готово сносить закон о максимуме до тех пор, пока он был необходим для снабжения армии, а следовательно, и для закрепления его собственника, крестьянства, завоеваний, то победи на фронтах совершенно устранила этот момент и тем самым вырыла непроходимую, конечно, лишь при данной исторической обстановке, пропасть между рабочим классом и крестьянством, бросая это последнее в объятия крупной буржуазии. Но закон о максимуме, оттолкнув от революции крестьянство, не удовлетворил вместе с тем и рабочий класс. Не имея возможности получать в достаточном количестве необходимые им товары по твердым ценам, рабочие должны были удовлетвориться таксированной заработной платой, соответствовавшей лишь номинальным ценам на фактически не получаемые ими по максимуму товары, а вовсе не реальному прожиточному минимуму. Вследствие этого, рабочие, ничего не получив от диктатуры мелкой буржуазии, должны были отказаться от ее поддержки и в час решительного столкновения крупной буржуазии и крестьянства с правительством Робеспьера, не имели никаких оснований оказаться на стороне этого последнего. Но и это еще не все. Если связанное с усилением, экономического кризиса обострение классовых противоречий привело, в конце концов, к распаду союза между рабочим классом и крестьянством, то это же, вместе с тем, привело и к расколу внутри мелкой буржуазии. Ибо, если этот класс, по самой своей экономической сущности, лишенный единства и монолитности, во времена слабой классовой дифференциации еще может сохранять внешнее единство, то в моменты обострения классовых противоречий он неизбежно должен расколоться на отдельные части, либо отходящие к крупной буржуазии и пролетариату, либо путающиеся под ногами враждующих сторон. Именно это и случилось с партией монтаньяров зимой 1793–1794 гг., когда дантонисты фактически примкнули к жирондистам, эбертисты приблизились к «бешеным», а робеспьеристы заняли позицию центра, тщетно пытаясь балансировать между обоими враждебными флангами своей собственной партии. Результатом этого явилось полное внутреннее перерождение монтаньярской партии и те самые якобинцы, которые в период, когда они шли во главе всей революционной демократии страны, дали одни из величайших в истории примеров «подъема угнетенного класса в борьбе за освобождение» и были инициаторами «того настоящего, всенародного, действительно обновляющего страну террора, которым прославила себя Великая Французская Революция»¹¹, – начиная с весны 1794 г. становятся жертвой бесконечных колебаний и топтаний на месте, столь ясно выявившихся в наиболее критические часы 9 термидора. И это было отнюдь не случайно – гранитно-твердой и монолитной может быть только партия пролетариата, а всякая мелкобуржуазная партия, по самой экономической сущности этого класса, промежуточного и поэтому неоднородного, осуждена рано или поздно на разложение и гибель. Таково положение вещей, сложившееся к весне 1794 г. Всем известные факты внутренней истории Франции в этот период – казнь эбертистов и дантонистов, культ Верховного Существа, закон 22 прериаля – все это есть ничто иное, как лихорадочные попытки робеспьеристов стабилизировать революцию, ликвидировав разногласия в своей среде и примирив до бесконечности обострившиеся противоречия между различными классами, дотоле объединенными в общем стремлении защитить завоевания революции от грозящей им извне и изнутри контрреволюционной опасности. Оставшись после разгрома дантонистов и эбертистов хозяевами внутри монтаньярской партии, робеспьеристы в полном соответствии со своей мелкобуржуазной природой колеблются из стороны в сторону в поисках какой-то недосягаемой средней линии. «…В обществе ожесточенной классовой борьбы между буржуазией и пролетариатом, особенно при неизбежном обострении этой борьбы революцией, не может быть «средней» линии. А вся суть классовой позиции и стремлений мелкой буржуазии состоит в том, чтобы хотеть невозможного, стремиться к невозможному, т.е. как раз к такой средней линии»¹². Такая политика была, конечно, заранее осуждена на неудачу и могла достигнуть только одного результата – еще более озлобить все классы, и так сходившиеся в своем недовольстве против якобинского правительства. Закон 3–4 вантоза (21–22 февраля 1791 г.)¹³, изданный в дополнение к закону о максимуме, не дав никаких ощутительных выгод крестьянству, лишь озлобил рабочих, стремившихся не к повышению а к понижению максимальных цен. То же самое в еще большей степени относится и к постановлению Комитета Общественного Спасения от 11 прериаля (30 мая 1794 г.)¹⁴ о сельскохозяйственных рабочих. Напротив того, ожесточенное преследование спекуляции при продовольственных сделках и поставках на армию, лишь в самой ничтожной степени содействуя облегчению экономического кризиса, вызвало сильнейшее возмущение не только старой буржуазии, но и выросших во время революции «nouveau riches» новых богачей, которые до того не за страх, а за совесть поддерживали якобинское правительство. И, наконец, закон 22 прериаля, равно озлобил все классы, одинаково уставшие от бесконечного террора. При таком положении вещей, когда все классы общества одинаково тяготились диктатурой якобинцев и даже сама городская мелкая буржуазия была недовольна монтаньярской политикой централизации, совершенно лишившей ее (благодаря умалению роли Коммуны и секций) всякого политического влияния, – крушение диктатуры робеспьеристов было абсолютно неизбежным. Малейшего дуновения ветерка было достаточно, чтобы нарушать равновесие, сделавшееся к этому времени крайне неустойчивым, и вызвать полное крушение всей, еще так недавно казавшейся столь прочной, постройки «революционного порядка управления». Толчок к катастрофе был дан расколом в правительственных комитетах. Глава II. Раскол в правительственных комитетах. «..... Люди, уставшие от тиранического ига Комитета Общественного Спасения, льстят себя надеждой, что ссоры между членами этого Комитета и депутатами Конвента еще отнюдь не ликвидированы. Бурдон из Уазы и Тальен не забыли резкого выпада Робеспьера и со дня на день следует ждать столкновения, последствия которого могут оказаться тем более серьезными, что нет никакого сомнения, что за Бурдоном и Тальеном стоит довольно многочисленная партия…»¹. Приведенный отрывок из корреспонденции, из Парижа от 20 июня 1794 г., помещенный в издававшейся в Германии (Клеве) газете на французском языке, газете, само собой разумеется, ярко контрреволюционного направления, – показывает, что еще за месяц до катастрофы, о возможности ее подозревали не только в самой Франции, но даже и за границей. И в этом нет ничего удивительного. Разногласия, еще раньше развернувшиеся в недрах Комитетов Общественного Спасения и Общей, Безопасности, стали к этому времени совершенно очевидными, и вполне естественно, что все контрреволюционеры, как манны небесной, ожидавшие окончания столь ненавистного им «царства Робеспьера», всячески раздували размеры этих разногласий и ждали от них спасительной перемены. Но в чем же заключалась сущность этих разногласий? Ответить на этот вопрос – дело очень нелегкое. «Кризис, разразившийся 9 термидора, – говорит по этому поводу французский историк Матьез¹, один из лучших знатоков этой эпохи, – был вызван не столько конфликтом партий или программ, сколько борьбой отдельных лиц. Он кажется таким непонятным только потому, что его действующие лица, руководившиеся личными соображениями, не хотели или не могли всего высказывать. Упреки, которые они бросают друг другу в якобинском клубе или Конвенте, носят характер чего-то недоговоренного и даже искусственно затемненного. Чувствуется, что что-то умалчивается и только подразумевается. Актеры наносят друг другу страшнейшие удары, но удары эти бутафорские. На глазах публики они играют какую-то роль и скрывают подлинные причины своих разногласий. До конца откровенны они только в тайниках Комитетов, где они открыто поносят друг друга и угрожают один другому – но ни эти оскорбления, ни угрозы не оставляют за собой никаких следов. Открыто заговорят они уже только после событий, в целях самооправдания; но эти запоздалые признания способны только вызвать недоверие». Даже если и не соглашаться с мнением Матьеза относительно чисто личной подкладки событий, послуживших ближайшим поводом катастрофы 9 термидора, все же нельзя не признать полной правильности нарисованной им картины развития борьбы враждебных групп, сложившихся к этому времени внутри обоих правительственных Комитетов Национального Конвента. Поскольку же протоколов заседаний этих Комитетов не существует, и мы имеем одни только голые постановления, – изучение этой борьбы является делом исключительно трудным, и может быть построено лишь на основании косвенных указаний, в большинстве случаев далеко не полных. Каковы классовый состав и политическая программа той антиробеспьертстской оппозиции: которая, как мы дальше увидим, сложилась уже начиная с мая–июня 1794 г.? Отвечая на этот вопрос, следует прежде всего отметить, что антиробеспьеристская оппозиция весны и лета 1794 г. не только не составляла чего-нибудь единого, но, напротив того, представляла коалицию двух сил, по существу своему диаметрально противоположных друг другу – наиболее левой части монтаньярской мелкой буржуазии, с одной стороны, и выразителей интересов вновь народившейся средней и крупной буржуазия (nouveau riches) – с другой. К левой части этой коалиции примыкали большинство членов Комитета Общей Безопасности (Вадье, Амар, Вулан и др.) и некоторые из членов Комитета Общественного Спасения (Бийо-Варенн, Колло д'Эрбуа, отчасти Барер), а также ряд известных депутатов, как Леонар Бурдон и Жавог; что же касается правой группы, то, будучи лишь слабо представлена в Комитетах (Карно), она насчитывала в своей среде целый ряд виднейших деятелей Конвента (Тальен, Фуше, Баррас, Фрерон, Бурдон из Уазы и др.). Для характеристики идеологии левого крыла аитиробеспьеристской оппозиции, по своим взглядам довольно близко подходившего к эбертистам и даже к «бешеным», чрезвычайно благодарный материал дает брошюра Бийо-Варенна «Основы республиканизма», выпущенная им в 1793 г. Высказываясь в ней против крайнего неравенства имуществ, Бийо-Варенн останавливается на средствах, необходимых для устранения этого зла. «Для достижения этой цели имеются различные средства. Первое из них – объявить, что в пределах, установленных новой конституцией, ни один гражданин отныне не в праве обладать количеством земли, превосходящим определенное число арпанов»³. Наряду с этим Бийо-Варенн рекомендует ограничение права наследования и создание из выморочных имуществ особого фонда для обеспечения неимущих. "В силу такого блистательного и справедливого законодательства, бедняк, перестав быть, с самой колыбели, жертвой несправедливого и унизительного неравенства имуществ, будет призван к участию в благах, на которые он, как член общественного организма, несомненно, имеет такое же право, как и все остальные... Вы, беспрестанно твердящие о праве собственности, ответьте на следующий вопрос: есть ли более священная собственность, чем та, которая заключается в прирожденной способности к работе? Почему же происходит, что работающий больше всего оказывается наиболее несчастным? Отнять у человека возможность работать, не значит ли это отнять у него собственность? «Труд, – говорил Локк, – создает собственность». Эта истина справедлива только постольку, поскольку владение действительно является продуктом труда. Но при наших нравах и согласно нашим несправедливым и притеснительным обычаям, нет принципа более противоречащего действительности, чем этот. Ибо именно те, кто работают больше всех, лишены каких бы то ни было богатств. «Если право собственности ненарушимо, то принцип этот должен равно применяться ко всем существам, образующим нацию, и желать, во вред большинству, сохранить всю массу имуществ в руках меньшинства – значит руководиться стремлениями столь же незаконными, сколь и нечестными»⁴. Другой представитель левого крыла антиробеспьристской коалиции, Жавог, во время своей миссии в департамент Луары накладывавший контрибуцию на богатых для помощи неимущему населению, вместе с тем указывал, что революционное правительство, чтобы укрепиться, должно превратиться в классовое правительство бедняков⁵. Если, таким образом, Бийо-Варенн и его единомышленники являлись представителями крайне левого крыла мелкой буржуазии, лишь мало отличавшегося от эбертистов, то социальная природа их союзников справа была, конечно, совершенно иной. Тальен, младший из членов Конвента, прикидывавшийся ярым террористом, чтобы, во время своей миссии в Бордо брать взятки через посредство своей любовницы, знаменитой Кабаррюс; Баррас, бывший граф и морской офицер, наживший огромное состояние при взятии Тулона и прославившийся в эпоху Директории, как знаменитый вор и взяточник; Фуше – сначала близкий к «бешеным» и ярый террорист, что не мешало ему, однако, пользоваться своим положением для воровства, а впоследствии министр полиции при Наполеоне; Фрерон – будущий руководитель «золотой молодежи», – кто же лучше, чем они, могли выражать интересы новой буржуазии, народившейся во время и благодаря революции и ныне мечтавшей о ликвидации террора, препятствовавшего спокойному пользованию награбленными ею богатствами? Но как ни различны были классовая природа и программы обеих частей антиробеспьеристской коалиции, ненависть к существующему порядку вещей объединяла их между собой, и позволила им единым фронтом выступить против диктатуры робеспьеристского ядра. Первое открытое выступление антиробеспьеристского блока относится к началу флореаля, когда Карно, «организатор победы», хороший военспец, ничего не понимавший, однако, в деле политического руководства армией, выступил и Комитете Общественного Спасения против Сен-Жюста, игравшего в этот момент виднейшую роль в обороне страны. Во время этой стычки Карно, недовольный вмешательством Сен-Жюста в военные вопросы, обвиняет его и Робеспьера в стремлении к диктатуре, в ответ на что Сен-Жюст, по словам антиробеспьеристских очевидцев события, отвечает угрозой гильотины⁶. Несколькими днями позднее Карно нападает, уже на самого Робеспьера, упрекая его за арест двух чиновников военного министерства⁷. Но это были лишь первые стычки; главные же бои относятся к более поздней эпохе – к дням, последовавшим. за праздником в честь Верховного Существа. Нам уже приходилось отмечать, что среди попыток робеспьеристов стабилизировать революцию путем примирения до крайности обострившихся к этому времени классовых противоречий, далеко не последнюю роль играло установление культа Верховного Существа. «Укрепить в нашей среде посредством мудрости и добродетели, мир и благоденствие»⁸ – так формулировал в своем докладе Конвенту от 18 флореаля Робеспьер задачи этого культа, и назначенный в честь Верховного Существа праздник 20 прериаля (8 июня) должен был, по мысли робеспьеристов, послужить символом всеобщего примирения и братства. Но на самом деле произошло как раз обратное. Хотя за границей праздник Верховного Существа и произвел, как об этом свидетельствуют нам эмигранты Алонвилль⁹ и Малле Дю Пан¹⁰, все ожидавшееся от него робеспьеристами впечатление, – в самом Париже картина оказалась несколько иной. Исключительная роль, выпавшая в этот день на долю Робеспьера, выбранного за несколько дней перед тем председателем Национального Конвента, только озлобила его противников, и многие из них, несмотря на всю торжественность обстановки, не постеснялись проявить признаки недовольства. Сам Робеспьер рассказал об этом в своей речи 8 термидора. «Кто поверит, – говорил он в этой речи, – что среди общего восторга нашлись люди, которые с бешенством встречали трогательные приветствия народа? Кто поверит, что эти люди оскорбляли председателя Национального Конвента, когда он говорил с народом, и что среди них были народные представители?»¹¹. Среди этих последних как об этом в найденных после его смерти заметках, свидетельствует тот же Робеспьер,¹² особенно выделялся Бурдон из Уазы, а другой депутат – Лекуантр впоследствии хвастался, что во время церемонии будто бы крикнул Робеспьеру: «Я тебя столь же презираю, сколь и ненавижу»¹³. Все эти оскорбления произвели на Робеспьера толь сильное впечатление, что он, по преданию, вернувшись домой, сказал своим близким, что его дни сочтены¹⁴. Глухая антиробеспьеристская демонстрация, происшедшая во время празднества в честь Верховного Существа, имела своим результатом составленный Робеспьером и Кутоном (Сен-Жюст находился в это время на фронте) без ведома остальных членов Комитета Общественного Спасения террористический закон 22 прериаля¹⁵, по поводу которого нельзя не вспомнить слов Энгельса о том, что значительная часть террора – это «бесполезные жестокости, совершенные перепуганными людьми для своего самоуспокоения»¹⁶. Проект этого закона, предложенный Кутоном Национальному Конвенту 22 прериаля (10 июня), т.е. через два дня после праздника, встретил сильное сопротивление со стороны части депутатов и был принят лишь после энергичного вмешательства самого Робеспьера. Но еще более сильное сопротивление встретил этот закон в Комитете Общественного Спасения, где, по словам уже однажды цитированной нами оправдательной записки, составленной уже в эпоху термидорианской реакции Бийо-Варенном, Колло д'Эрбуа, Вадье и Барером, против него особенно энергично выступил первый из них. «Я вижу, что я один, и что меня никто не поддерживает», – воскликнул Робеспьер, приходя в ярость. Он с негодованием набросился на членов Комитета, составивших, по его словам, заговор против него. Он кричал так громко, что его крики были слышны на террасе Тюильери, где проходившие граждане стали останавливаться. Пришлось закрыть окна, и спор продолжался с прежним ожесточением. «Я знаю, – говорил Робеспьер, – что в Конвенте имеется течение, добивающееся моей гибели, и ты защищаешь Рюана»¹⁷. – «А ты своим декретом, – ответил Бийо, – хочешь гильотинировать Национальный Конвент!» – «Вы все свидетели, – возразил с негодованием Робеспьер, – что я не говорил ничего подобного; что касается тебя, Бийо, то теперь я вполне раскусил тебя!» – «А я, – ответил последний, – я вполне раскусил, какой ты контрреволюционер!» «Робеспьер продолжал возбужденно шагать взад и вперед; затем, немного успокоившись, он снова заговорил и даже зашел в своем лицемерии так далеко, что заплакал. «Было решено, что, по соглашению с Комитетом Общей Безопасности, будет внесено предложение о пересмотре закона 22 прериаля, и что будут приняты меры против разглашения слухов о раздорах, могущих быть использованными врагами Конвента и революционного правительства...»¹⁸ Если, таким образом, в правительственных комитетах оппозиция против закона 22 прериаля исходила слева, то и правые противники робеспьеристов не долго оставались в долгу. В тот же самый день 23 прериаля, в который происходило описанное выше заседание Комитета Общественного Спасения, Бурдон из Уазы выступил в Конвенте с обвинением авторов декрета предыдущего дня в желании гильотинировать депутатов и, по предложению Мерлеиа из Дуэ, было принято постановление, подтверждающее, что члены Конвента не могут быть преданы суду без его особого на то постановчения¹⁹. Все это, естественно, вынуждало робеспьеристов к обороне, и вечером того же дня Робеспьер произносит в якобинском клубе направленную против Фуше и правых речь, в которой разоблачает враждебные революции интриги. «В Республике все еще продолжают существовать две партии: с одной стороны – партия патриотизма и честности, с другой – дух контрреволюции, мошенничества и нечистоплотности, стремящийся к уничтожению государства и погибели человеческого рода Патриоты!.. Не успокаивайтесь в ложном убеждении о безопасности, не покидайте Конвента и его правительства... заглушите шум, подымаемый постоянно окружающими вас интриганами, превращающими патриотизм в аристократию, а аристократию – в патриотизм!.. Честные патриоты, вам объявлена смертельная война: спасайте же себя и вместе с собою – всех друзей свободы!»²⁰ На следующий день, 24 прериаля, Кутон, в полном соответствии с состоявшимся накануне в Комитете Общественного Спасения соглашением, выступает в Конвенте с разъяснением, что он, внося 22 прериаля проект декрета, отнюдь не имел в виду нарушать депутатских привилегий. А Робеспьер, переходя от обороны к наступлению, произносит речь, полную резких обвинений против Бурдона из Уазы и Тальена, в чем его поддерживают Бийо-Варенн и Барер²¹. Но если, таким образом, 23 и 24 прериаля обнаруживается временное примирение между Робеспьером и левой частью антиробеспьеристской оппозиции, то само собой разумеется, что примирение это не могло быть длительным. Слишком глубоки были причины, вызывавшие существование этой оппозиции, и потому не приходится удивляться, что когда в заседаниях Комитетов 25 и 26 прериаля, Робеспьер, действовавший в полном согласии с Кутоном, выступившим 26 прериаля в якобинском клубе²², требует ареста главарей правой части оппозиции (Бурдона из Уазы, Тальена, Фуше и др.), он терпит неудачу и, треснувший было, единый фронт антиробеспьеристов снова, восстанавливается²³. Немедленным следствием этого обстоятельства явился доклад от имени Комитета Общей Безопасности, сделанный Вадье 27 прериаля по делу Екатерины Тео²⁴. Дело в том, что члены этого Комитета, недовольные созданием, в силу закона 26 жерминаля – 19 флореаля, конкурирующего с ним Бюро Общей Полиции при Комитете Общественного Спасения (Бюро этим заведовал Сен-Жюст, а во время его пребывания на фронте – Робеспьер), и большинство которых, как убежденные атеисты, не могли сочувствовать культу Верховного Существа, – давно уже ждали случая выступить против Робеспьера. Для этой цели было использовано дело полусумасшедшей старухи Екатерины Тео²⁵, мнившей себя новой богоматерью и создавшей вокруг себя кружок религиозно-помешанных людей, ждавших пришествия нового мессии. Не называя прямо Робеспьера, Вадье в своем докладе старался указать на его связь с этим кружком (один из завсегдатаев кружка, бывший монах дом Жерль, член первого Национального Собрания, был хорошо знаком с Робеспьером), а позднее – 9 термидора – даже прямо утверждал, что именно Робеспьер являлся ожидаемым Екатериной Тео мессией²⁶. Доклад Вадье, составленный, в юмористических тонах, и прочитанный с его характерным гасконским акцентом, имел явной целью осмеять деизм робеспьеристов, и Робеспьер был поэтому совершенно прав, когда в своей речи 8 термидора говорил по поводу дела Екатерины Тео: «Ничто не было упущено для того, чтобы сгладить благодетельное впечатление, созданное праздником в честь Верховного Существа. Первой попыткой в этом направлении был доклад Вадье; доклад, в котором, под видом мистического фарса и довольно-таки неуместных шуток, скрывался на самом деле сложный политический заговор»²⁷. Таким образом, к концу прериаля распавшийся было одно время единый антиробеспьеристский фронт внутри правительственных комитетов был снова восстановлен. В Комитете Общественного Спасения робеспьеристскому трио (Робеспьер, Сен-Жюст, Кутон) противостояли Бийо-Варенн, Колло д’Эрбуа, Карно, Приер из Кот д’Ора и постепенно примыкавшие к ним Барер и Робер Ленде; Приер из Марны и Жанбон Сент-Андре были в командировке. В Комитете Общей Безопасности Леба и малоактивному Давиду противостоял крепкий фронт антиробеспьеристов, руководимый Вадье, Амаром и Мойзом Бейлем. Характерно, что по собственному признанию Бийо-Варенна, он, после издания закона 22 прериаля (скорее всего непосредственно перед заседанием Комитета Общественного Спасения 23 прериаля, речь о котором была выше), советовался с Комитетом Общей Безопасности «о способах остановить движение тирана к диктатуре»²⁸. С этого времени положение робеспьеристов в Комитетах делается крайне затруднительным, и если Робеспьеру в заседании 8 мессидора все же удается воспрепятствовать преданию Екатерины Тео суду Революционного трибунала, то эта его победа была последней. В середине мессидора в Комитете Общественного Спасения происходит (по вопросам военной администрации) резкое столкновение между Карно и только что вернувшимся с фронта Сен-Жюстом²⁹. Одновременно с этим, 11 мессидора имеет место сцена, о которой впоследствии рассказал Левассер. «10 мессидора³⁰, находясь в Комитете Общественного Спасения, я стал свидетелем того, как те, которых сегодня осуждают³¹, обвиняли Робеспьера в стремлении к диктатуре. Робеспьер пришел в неимоверную ярость. Остальные члены Комитета с презрением взирали на него. Он вышел, сопровождаемый Сен-Жюстом»³². Эту же сцену имеет, по-видимому, в виду и Барер, когда он в своих мемуарах рассказывает, что соединенные Комитеты «пригласили в свою среду Робеспьера и Сен-Жюста, чтобы заставить их вызвать отмену этого (22 прериаля. – Я.З.) закона, бывшего следствием комбинации, неизвестной всем остальным членам правительства. Заседание было чрезвычайно бурным. Из членов Комитета Общей Безопасности с наибольшей силой и негодованием нападали на закон и его авторов Вадье и Мойз Бейль. Что касается до членов Комитета Общественного Спасения, то они заявили, что не принимали в издании этого закона никакого участия и его всецело осуждают. Все согласились на том, чтобы на следующий же день предложить отмену закона. Тогда Робеспьер и Сен-Жюст заявили, что они апеллируют к общественному мнению, что они прекрасно видят, что имеется партия, составившаяся для того, чтобы обеспечить безнаказанность врагов народа и, таким образом, погубить самых преданных друзей свободы, но что они сумеют предостеречь добрых граждан относительно шагов, согласованных обоими правительственными комитетами. Они удалились, произнося угрозы по адресу членов Комитета. Сен-Жюст, между прочим, обозвал Карно аристократом и грозил донести на него Собранию. Это было как бы объявлением войны между обоими Комитетами и триумвиратом»³³. Если даже, что весьма вероятно, Барер и виновен в преувеличении, то все же совершенно ясно, что при таком положении вещей Робеспьеру не оставалось ничего другого, как перенести борьбу на иную почву, и, вместе с тем, отказаться, если не de jure, то de facto, от своей должности члена Комитета Общественного Спасения. «…Вот уже шесть недель, – говорил он впоследствии в своей речи 8 термидора, – как низость и ярость клеветы, невозможность делать добро и препятствовать злу, заставили меня совершенно оставить мои обязанности члена Комитета Общественного Спасения и я клянусь, что, поступив таким образом, я руководствовался лишь моим разумом и любовью к отечеству. Свое звание народного представителя я предпочитаю должности члена Комитета Общественного Спасения, а выше всего я ставлю свой титул человека и французского гражданина…»³⁴. Оставив в Комитете, в качестве своих представителей, Сен-Жюста и Кутона³⁵, Робеспьер переносит центр своей деятельности в якобинский клуб и туда же, вместе с ним, переходит отныне и центр тяжести борьбы робеспьеристов и их противников. Глава III. Противники готовятся к бою. «Против подлостей тиранов и их друзей у нас есть одно только средство, – это истина и суд общественного мнения»¹. Этот отрывок из одной из речей Робеспьера этого времени лучше всего другого характеризует ту цель, которую робеспьеристы преследовали перенесением центра своей. деятельности в якобинский клуб. Воспользоваться для обработки общественного мнения трибуной этого клуба, не уступающей но своему значению трибуне Национального Конвента, и, вместе с тем, гарантированной от возможности использования ее их противниками, как справа, так и слева, – такова задача, принятая на себя робеспьеристами уже в начале мессидора II года. Нам уже приходилось раньше упоминать о выступлениях Робеспьера 23-го и Кутона 26 прериаля, теперь же мы остановимся на деятельности вождей робеспьеристов в якобинском клубе, начиная с первых чисел мессидора, т.е. с того времени, когда подготовлялся уход Робеспьера из Комитета Общественного Спасения. Основная цель, которую преследовали робеспьеристы, обращаясь, через посредство трибуны якобинского клуба, к общественному мнению страны, заключалась в том, чтобы доказать, что победа, одержанная революцией над ее вооруженными противниками, все равно, внутренними или внешними, еще отнюдь не означала укрепления революции, как таковой. Хорошо, по-видимому, чувствуя, если даже не вполне отчетливо сознавая, то решающее влияние, которое блестящие победы французиком армии должны были оказать на поведение буржуазии и крестьянства, робеспьеристы всячески препятствуют раздуванию известий об этих победах. В этом смысле исключительно интересен передаваемый Барером в его мемуарах факт, что Сен-Жюст постоянно противился стремлению Барера, неизменно выступавшего перед Конвентом в качестве военного докладчика Комитета Общественного Спасения, к «муссированию известий о победах»². Такой же точно характер носит и выступление Робеспьера в заседании якобинского клуба 3 мессидора (21 июня), в котором он соединил предупреждение об опасности переоценки значения военных побед с обвинением своих противников в подкупе их иностранцами. «Пора уже патриотам, – так начал свою речь Робеспьер, – обратить свое внимание на грозящие родине опасности. Они еще далеко не миновали. Тщетны будут победы, наносимые армиями Республики внешним врагам, если мы не лишим их наемников возможности преследовать свободу в самом святом ее убежище. . . Тираны и их прихвостни бросаются во все стороны, чтобы посеять среди нас разногласия, раздоры и дезорганизацию. Они прекрасно знают, что народ может с успехом бороться против ополчившихся на него врагов лишь при том согласии и единодушии, которые составляют самые необходимые условия его побед и триумфов. «Этот план посеяния раздоров всегда один и тот же, каковы бы ни были его разнообразные проявления. Не имея возможности победить народ в целом, стараются изолировать его от Национального Конвента, Национальный Конвент от его Комитетов, членов этих Комитетов один от другого. Такова цель прокламаций герцога Йоркского...»³ (курсив наш. – Я.З.). Почти аналогично содержание речей Робеспьера и Кутона в заседании якобинского клуба 6 мессидора⁴. Если, таким образом, уже в первых числах мессидора, т.е. еще до окончательного разрыва с большинством обоих Комитетов, Робеспьер пользовался трибуной якобинского клуба для обвинения своих противников в действии в качестве агентов иностранцев, то само собой разумеется, что после разрыва, эта линия поведения могла только укрепиться. В этом смысле очень характерна речь Робеспьера в заседании 13 мессидора⁵, в которой он особенно сильно нападал на «партию соглашателей» (faction des indulgents), т.е. правую часть антиробеспьеристской коалиции. «До сих пор часто нападали на Комитеты Общественного Спасения и Общей Безопасности в целом; теперь же, чтобы их разъединить, предпочитают нападать на их отдельных членов. До сих пор не смели направлять свои удары на национальное правосудие; теперь же считают себя достаточно сильными, чтобы хулить Революционный Трибунал и декрет Национального Конвента, касающийся его организации⁶; доходят даже до того, что сомневаются в его законности... Деспоты и их прихвостни... стремятся к тому, чтобы, возбуждая нас друг против друга, заставить нас уничтожить один другого. Они стараются представить народу работу Национального Конвента, как результат деятельности нескольких лиц. В Конвенте посмели распустить слухи, что Революционный Трибунал организован лишь для того, чтобы перерезать его членов; как это ни печально, мысль эта получила широкое распространение... «В издаваемых на английские деньги газетах говорятся как раз те же самые вещи, которые ежедневно повторяются теми французами, которых я обвиняю в том, что они являются агентами Англии и тирании... В Лондоне меня пытаются представить французской армии в качестве диктатора; те же самые сплетни повторяются и в Париже – вы бы ужаснулись, если бы я сказал вам в каком месте... Что вы скажете, если я сообщу вам, что все эти гадости не показались возмутительными некоторым людям, облеченным священным званием, и что даже среди наших коллег имеются лица, которые посмели их распространять?» (курсив наш. – Я.3.)⁷. И, намекнув, таким образом, на события только что имевшие место в Комитете Общественного Спасения, Робеспьер заканчивает свою речь следующими многозначительными словами: «Если меня заставят отказаться от части возложенных на меня обязанностей, то у меня все же останется звание народного представителя, и я не перестану вести смертельную борьбу против тиранов и заговорщиков»⁸. Если речь Робеспьера от 13 мессидора была направлена против его противников справа, то в заседании якобинского клуба 21 мессидора (9 июля) он с не меньшим ожесточением выступает против левой части антиробеспьеристского блока. «…В Республике существует некий революционный комитет. Вы, может быть, думаете, что он стремится к уничтожению аристократии? Ничуть не бывало. Он вообразил, что его задача заключается в том, чтобы арестовывать всех граждан, напивающихся по праздничным дням. Благодаря этому мудрому применению закона, все контрреволюционеры пребывают на свободе и в полном спокойствии, а рабочие и добрые граждане, случайно оказавшиеся навеселе, безжалостно арестовываются. «Само собой разумеется, что мы, более чем кто бы то ни было, и в особенности более, чем эти злостные и лицемерные инквизиторы, являемся противниками всех без исключения пороков. Но мы знаем также, что пьянство является болезнью, от которой нужно лечить, и мы умеем, в особенности, распознавать мнимых патриотов, угнетающих народ и сквозь пальцы взирающих на аристократов… «Революционное правительство хотят унизить, чтобы затем упразднить. Революционный Трибунал хотят очернить чтобы защитить заговорщиков. Самые наглые подвохи пускаются в ход, чтобы преследовать энергичных патриотов и спасать их смертельных врагов... Посредством режима террора хотят унизить Конвент...»⁹ Таковы важнейшие выступления против врагов, предпринятые робеспьеристами с трибуны якобинского клуба в течение мессидора. Наряду с этим, не ограничиваясь речами общего характера, они бьют своих врагов и индивидуально: 23 мессидора (11 июля) Кутон добивается исключения из членов клуба Дюбуа-Крансэ¹⁰, а 26-го (14 июля) по предложению Робеспьера исключается и Фуше¹¹. Но этим все дело и ограничивается. Подготовляя, посредством якобинской трибуны, общественное мнение к новой чистке Конвента, робеспьеристы не принимают, однако, никаких практических подготовительных мер для осуществления своих намерений. Надеясь, по-видимому, на прочность своего положения, позволившую им так легко справиться с эбертистами и дантонистами, они и на этот раз думают покончить со своими врагами посредством простого голосования и меньше всего помышляют о каком бы то ни было насильственном перевороте. Нам приходилось уже в свое время отмечать, что мелкая буржуазия Франции конца XVIII века, несмотря на всю свою революционность, не могла быть, однако, революционной до конца, вследствие чего одной из отличительнейших черт якобинцев являлась их боязнь вооруженных восстаний. Характерная для этой мелкобуржуазной партии, даже в ее лучшие дни, половинчатость и нерешительность, столь ярко выразившаяся 31 мая – 2 июня 1793 г., когда якобинцы вышли на улицу только под давлением «бешеных», сказалась и в этот момент, и не подталкиваемые на этот раз слева, робеспьеристы естественно не могли решиться на какое бы то ни было вооруженное выступление. Вот этого-то обстоятельства совершенно не поняло большинство историков¹², которые, поверив на слово показаниям очевидцев из среды термидорианцев¹³, говорят о попытках робеспьеристов и преданной им Коммуны организовать в эти дни какое-то собрание представителей революционных комитетов парижских секций (наподобие того, которое действительно имело место перед 31 мая) на предмет подготовки восстания. Но та политика, которую робеспьеристы как раз в это время повели в отношении секций¹⁴, лучше всего другого показывает полную абсурдность этого предположения, а все имеющиеся в нашем распоряжения документы не оставляют никакого сомнения в том, что робеспьеристы в это время ограничивались одной агитацией и абсолютно не думали о каком бы то ни было массовом выступлении. Совершенно иной зато была в эти дни тактика антиробеспьеристской коалиции. Прекрасно видя приготовления робеспьеристов к новой чистке Конвента, наподобие той, которая имела место в дни процессов эбертистов и дантонистов, – противники Робеспьера самым деятельным образом готовились к сражению, отнюдь не ограничиваясь при этом одной только агитацией. Если робеспьеристы в эти решительные минуты очень много говорят, но почти ничего не делают, то их противники действуют как раз наоборот: очень много делают и хранят при этом самое упорное молчание. В чем же заключалась деятельность антиробеспьеристской коалиции? Первое, что следует отметить, отвечая на этот вопрос, это то что робеспьеристы, сами того не сознавая, облегчили деятельность их врагов. Дело в том, что угрозы обильно расточаемые робеспьеристами в их выступлениях этого времени по адресу их противников, носили, несмотря на свою решительность, самый неопределенный характер. «Когда обстоятельства позволят, – говорил Робеспьер в своей речи 13 мессидора, — я объяснюсь подробнее; сегодня же я сказал достаточно для тех, кто меня понимает»¹⁵. Столь же неясно выражался и Кутон, говоря в заседании якобинского клуба 26 прериаля о четырех или шести «мерзавцах, которых следует разоблачить и наказать»¹⁶. Совершенно ясно, что эта неопределенность, запугивая до максимума всех, считавших себя под ударами робеспьеристского триумвирата, должна была содействовать их сближению между собой и, тем самым, увеличению прочности антиробеспьеристского фронта. А это, само собой разумеется, создавало исключительно благоприятную обстановку для деятельности вождей антиробеспьеристской коалиции. «Мне не пришлось потратить много времени, – рассказывает в своих мемуарах Фуше, – чтобы обсуждать положение вещей на тайных собраниях с моими коллегами столь же угрожаемыми, как и я сам. С моей стороны оказалось достаточным сказать им, в частности, Лежандру, Тальену, Дюбуа-Крансэ, Дону, Шенье; «вы находитесь в списке, вы находитесь в нем так же, как я, я в этом совершенно уверен». Наибольшую энергию выказали Тальен, Баррас, Бурдон из Уазы и Дюбуа-Крансэ»¹⁷. Об этой же деятельности Фуше рассказывает в своих мемуарах Баррас¹⁸, подтверждающий равным образом факт частных совещаний заговорщиков¹⁹. А по рассказу другого видного термидорианца – Лекуантра, «чтобы испытать общественное мнение, был пущен список двенадцати, предназначенных к проскрипции, депутатов. Имя его предполагаемого составителя изменялось соответственно видам Комитета. Постепенно список увеличивался и достиг 18, а затем и 30 имен... Значительным числом членов Конвента овладел такой страх, что шестьдесят из них перестали ночевать у себя дома, другие же, напротив того, со страха слегли в постель...»²⁰. Эта деятельность вождей враждебной им коалиции, не оставалась тайной и для самих робеспьеристов. «Происходят собрания, – говорил Робеспьер в своей речи 13 мессидора, – имеющие целью распространение роковых мыслей; каждому из членов Конвента стараются внушать предположение, что Комитет Общественного Спасения хочет его гибели... Я приглашаю всех депутатов быть на страже в отношении гнусных инсинуаций некоторых лиц, которые, опасаясь за себя, стремятся внушить и другим подобные же опасения»²¹. Таким образом, из изложенного выше ясно видно, что в противоположность робеспьеристам, их противники, готовясь к бою, отнюдь не кричали об этом во всеуслышание, надеясь таким путем подготовить общественное мнение, а напротив того, последовательно и постепенно, стараясь соблюдать конспирацию, собирались с силами. Они. ясно сознавали опасность своего предприятия, и это сознание вынуждало их быть максимально осторожными. «Мы считали, – рассказывали впоследствии об этом моменте термидорианцы, – что погибнем, если нападение на Робеспьера – не будет достаточно хорошо организовано. Если удар, который мы ему нанесем, не окажется смертельным, то мы погибли... Поэтому необходимо было точно рассчитать силу удара, который должен был быть решающим, и при этом нанести его следовало одновременно с моментом вызова. Нужно было уничтожить Робеспьера непременно в течение одного заседания, а до этого его следовало обманывать. Если напасть на него слишком рано, он нас одолеет, ибо сумеет выдать себя за человека, оклеветанного враждебной правам народа партией, подобно тому как он оклеветан английскими газетами. При этих условиях он, несмотря на свое одиночество перед лицом обоих Комитетов, будет иметь на своей стороне ту поддержку, которую народ оказывает угнетенным... Нужно было ждать, чтобы он напал первым...»²² Однако было бы совершенно неверно думать, что антиробеспьеристская коалиция ограничилась только теми шагами, речь о которых шла выше. Напротив того, ясно сознавая, в полную противоположность робеспьеристам, что для достижения победы придется скорее всего пройти через полосу вооруженной борьбы, вожди антиробеспьеристского блока вполне сознательно принимают ряд мер чисто военного характера. Добившись (при помощи Карно) еще в конце мессидора вывода из Парижа наиболее преданных робеспьеристам воинских частей²³, они 2 термидора предписывают передачу Комитету Общественного Спасения хранившегося в отдельных секциях оружия²⁴, лишают Бюро Общей Полиции при Комитете Общественного Спасения (которое, как мы знаем, находилось в руках робеспьеристов) права непосредственного сношения с секциями²⁵ и, наконец, добиваются удаления из Парижа представителей секций других городов²⁶. Нужны ли еще другие доказательства организованной и планомерной подготовки антиробеспьеристов к решительному столкновению с «Неподкупным» и его партией? Глава IV. Бой завязывается. Проформулируем теперь в кратких словах положение вещей, сложившееся в начале термидора. Робеспьеристы, готовившиеся к новой чистке Конвента, которая, по их предположению, должна была быть произведенной путем простого голосования, подобно тому, как это имело место за четыре месяца до того, – пользуясь якобинской трибун ой, тщательно подготовляли общественное мнение к предстоящим событиям. Антиробеспьеристы, понимавшие, что их победа может произойти лишь в результате переворота, не только собирали свои силы, но, что гораздо важнее, принимали ряд подготовительных мер чисто военного характера. Первые выступали открыто, вторые старались держаться в тени, но и те и другие одинаково твердо знали, что момент решительной схватки приближается. Положение было исключительно напряженным, в воздухе явственно пахло порохом. И, что особенно любопытно, сознание неизбежности наступления катастрофы было налицо не только у непосредственных участников разыгрывавшейся драмы, но и у людей, стоявших чрезвычайно далеко от места действия и даже находившихся по ту сторону баррикады. Нам уже приходилось цитировать выдержку из немецкой газеты, в которой ровно за месяц до катастрофы предсказывалась ее неизбежность. Двумя неделями позднее, 23 мессидора, конвентский комиссар на северном, фронте Жилле препровождает Комитету Общественного Спасения несколько номеров зарубежных газет, в которых говорится о неизбежности свержения Робеспьера партией, во главе которой стоят Тальен и Бурдон из Уазы¹. Несколько позднее швейцарский офицер, взятый в плен французами, рассказывал, что иностранные правительства с минуты на минуту ждут переворота и упразднения террористической системы². Наконец, провинциальный аристократ, граф Дюфор де Шеверни, сидевший в это время в тюрьме своего родного города, рассказывает в своих мемуарах, что у них в тюрьме прекрасно знали о предстоящей гибели Робеспьера³. Дело явственно шло к развязке. Мы привели выше то исключительное по своей откровенности показание термидорианцев, в котором они говорят о необходимости во-первых, обманывать Робеспьера до момента нанесения ему решительного удара, и, во-вторых, провоцировать его на выступление первым. И вот, в осуществление этого плана, антиробеспьеристы вырабатывают следующий метод действий: вызвать у робеспьеристов ложное убеждение в том, что большинство членов обоих комитетов отказалось от поддержки их главных врагов (Фуше, Тальена, Бурдона из Уазы и др.) и тем самым спровоцировать их на нападение на последних. А затем использовать эти нападения, раскрыть свои истинные карты и нанести противнику смертельный удар. В заседании обоих Комитетов 4 термидора Бийо-Варенн совершенно неожиданно высказывает желание примириться с Робеспьером и, через посредство Сен-Жюста, просит его явиться на заседание следующего дня⁴. А о том, что происходило в этом соединенном заседании Комитетов Общественного Спасения и Общей Безопасности 5 термидора мы знаем из черновика речи Сен-Жюста от 9 термидора, речи которой, как известно, так и не было суждено быть произнесенной. Заседание это, начавшееся с предложения Сен-Жюста объясниться с полной откровенностью друг с другом⁵, закончилось следующим обращением Бийо-Варенна к Робеспьеру: «Мы все твои друзья, недаром мы всегда шли вместе с тобой»⁶. «Это притворство, – добавляет Сен-Жюcт, – заставило мое сердце забиться»⁷. Таким образом, обман антиробеспьеристов удался на все сто процентов и, зная это, мы не удивимся могущему иначе показаться странным выступлению Кутона в заседании якобинского клуба 6 термидора (24 июля). «Никто не удивится тому, – так начал Кутон свою речь, – что при тех обстоятельствах, которые мы теперь переживаем, злонамеренные люди бросаются во все стороны и распространяют тревожные слухи, имеющие целью взволновать добродетельных людей и поссорить их друг с другом... Но если и есть расхождения между людьми, то нет и никогда не было расхождения принципов. Я должен сказать, что Национальный Конвент, по крайней мере, в своем громадном большинстве, отличается величайшей честностью. То же самое можно сказать о Комитетах Общественного Спасения и Общей Безопасности; в них находятся добродетельные и энергичные люди, расположенные принести величайшие жертвы отечеству. «Возможно, правда, что Комитет Общей Безопасности не вполне свободен от всяких упреков. Но виноваты не его члены, которые руководствуются вполне честными намерениями, а окружающие этот Комитет мерзавцы... Говорю это с прискорбием, но это все же так, – агенты этой гнусной партии заграницы (faction de l'etranger) пробрались даже в вашу среду и в лоно Национального Конвента. К счастью, они находятся там лишь в самом незначительном числе и добродетель и энергия Конвента легко смогут раздавать пять или шесть ничтожных человеческих фигурок, руки которых полны награбленных ими богатств Республики и носят следы крови растерзанных ими невинных. – И да не подаст им, этим подлым людям, моя настоящая речь повода утверждать, что мы нападаем на Национальный Конвент! Я – предлагать меры против народного представительства; я, который отдал бы за него десять тысяч жизней, ибо твердо уверен, что день, в который народное представительство было бы унижено или разогнано, был бы, вместе с тем, днем контрреволюции!... С мужеством человека, который не боится ни мнения современников, ни суда потомков... я снова и снова утверждаю что здесь и в Национальном Конвенте находятся несколько нечестных людей, стремящихся развратить общественные нравы и на могиле добродетели и добрых нравов воздвигнуть храм преступления. Я не предлагаю сейчас никаких особых мер в отношении самых гнусных, но и самых опасных для общественной свободы врагов; я хочу только, чтобы честные люди объединились, чтобы честные депутаты отделились от пяти или шести беспокойных существ и, начиная с сегодняшнего дня, ясно провели демаркационную линию между собой и преступниками...»⁸ Прямым продолжением речи Кутона от 6 термидора явилось происшедшее на следующий день выступление делегации якобинского клуба в заседании Национального Конвента. «Друзья свободы и равенства, – заявил в своей речи оратор делегации, – явились в Национальный Конвент, чтобы раскрыть ему составленные за границей заговоры... Это она, заграница, стремясь игнорировать ваши доблести, вашу смелость, ваше постоянство, пытается окружить вас страхами, являющимися основой для преступлений... «...Представители народа, вы поставили в порядке дня справедливость, а не мягкотелость! Вы знаете, что мягкотелость увеличивает наглость заговорщиков...»⁹ Обрушившись, таким образом, как на левых, так и на правых, и объявив тех и других агентами заграницы, оратор якобинского клуба не сделал, однако, из своих утверждений никаких практических выводов и ограничился только намеками общего характера. Это не помешало, однако, выступившему вслед за тем Дюбуа-Крансэ начать оправдываться в возведенных на него в якобинском клубе обвинениях¹⁰, и, по его собственной просьбе, вопрос о нем был передан в Комитеты Общественного Спасения и Общей Безопасности¹¹. А поднявшийся после этого на трибуну Барер, продолжая уже известную нам тактику вождей антиробеспьеристского ядра, выступил, хотя и в довольно прикрытой форме, с похвалами по адресу Робеспьера¹². Таковы были события заседания 7 термидора. А вечером того же дня, антиробеспьеристы, считая, что момент для нанесения удара наступил, спешно и лихорадочно заканчивают последние приготовления к атаке. Мы видели выше, каким образом они, еще с первых чисел термидора, готовились с силами на случай вооруженной борьбы; теперь же, когда эти приготовления были закончены, следовало подумать и о другом – о создании себе большинства в Конвенте. А для этого нужно было заручиться поддержкой Равнины. Монтаньяры, как известно, даже и после 2 июня 1793 г. не имели в Конвенте самостоятельного большинства и одной из немаловажных предпосылок их диктатуры являлась та поддержка, которую им, после изгнания жирондистов, неизменно оказывал конвентский центр – так называемая Равнина или Болото. А партия эта, выражавшая интересы как средней буржуазии городов и деревенского кулачества, так и в особенности «новых богачей», являлась как раз представительницей тех элементов, которые, как мы уже говорили, терпя диктатуру якобинцев до ее победы над внутренней и внешней контрреволюцией, должны были неизбежно отшатнуться от нее после этой победы. Поэтому, союз антиробеспьеристов с Равниной являлся делом не только возможным, но и вполне естественным, и нет оснований удивляться тому, что вожди антиробеепьеристского заговора сочли одной из своих важнейших задач заручиться поддержкой до сих пор неизменно покорного Робеспьеру центра Национального Конвента. Первые шаг в этом направлении был предпринят еще 5 термидора, когда Амар и Вулан, посетив тюрьму Маделонетт, в которой находились в заточении 71 депутат-жирондист, избежавшие гильотины, сделали им: ряд авансов, имевших целью подготовить столь неожиданное сближение левых антиробеспьеристов и Болота¹³. 6 и 7 термидора переговоры продолжались, и соглашение было достигнуто. «Мы не могли больше, — рассказывает в своих мемуарах Дюран-Майан, один из виднейших деятелей Равнины, – продолжать с ужасом наблюдать, как ежедневно падало по 70 или 80 голов. Издание спасительного декрета зависело от нашего согласия, и мы его дали»¹⁴. Вечером 7 термидора создание антиробеспьеристского большинства Национального Конвента было закончено. Что же делали в это время робеспьеристы? Ничего, или, вернее, готовили... речь. Проникнутые своим мелкобуржуазным страхом перед необходимостью вооруженного выступления, верные своей надежде по-прежнему поразить своих противников посредством простого голосования, совершенно не отдававшие себе отчета в происшедших к этому времени переменах, решительно изменивших соотношение сил, – робеспьеристы в то время, когда их враги готовились к бою в зале Конвента и на улицах Парижа, подготовляли речь, посредством которой Робеспьер должен был сразить вождей нового «заграничного» заговора! «Я не могу больше выносить существующего положения вещей, – по преданию сказал Робеспьер своим близким вечером 7 термидора, – мое сердце разрывается при мысли, что, несмотря на все наши победы, Республика никогда не была окружена столькими опасностями, как сейчас. Я погибну, или спасу ее от стремящихся к ее гибели мошенников и предателей!»¹⁵ «8 термидора (26 июля) Робеспьер взошел на трибуну. На заседание явилось громадное количество народу, и по рассказу Бийо-Варенна, в зале было так много посторонних, что были заполнены даже проходы. На всех лицах можно было увидеть глубокое возбуждение, – каждый чувствовал, что готовились события величайшего значения»¹⁶. Речь Робеспьера 8 термидора¹⁷ по своему содержанию должна быть разделена на две части, тесно, однако, переплетенные между собой – оборонительную и наступательную. В первой Робеспьер, прежде всего, указывает на то, что нападки на него являются, в сущности, нападками на самый Конвент. «Вы знаете, каким путем действовали ваши враги. Они сперва напали на Конвент в целом – это нападение было отбито. Затем, они напали на Комитет Общественного Спасения – это нападение оказалось также неудачным. С известного времени они объявили войну некоторым отдельным членам Комитета Общественного Спасения и стремятся, по-видимому, раздавить лишь одного человека, – цель их при этом осталась той же самой»¹⁸. После этого Робеспьер разоблачает все направленные против него интриги: обвинение его в стремлении к диктатуре и в желании перебить большую часть депутатов, составление ложных проскрипционных списков, попытки выставить его в качестве главного виновника террора и т.д. и т.д. А затем, после этих разоблачений, Робеспьер переходит в наступление против своих врагов и нападает, прежде всего, на их левое крыло. «Разве это мы ввергли в темницы лучших патриотов и направили террор против всех состояний? Нет, сделали это те чудовища, на которых мы нападали. Разве это мы, позабыв преступления аристократии и защищая предателей, объявили войну мирным гражданам и превратили в преступление неискоренимые предрассудки или вообще безразличные действия, дабы найти повсюду виновных и сделать революцию ненавистной народу? Нет, это сделали те чудовища, на которых мы нападали... Повсеместно производились насильственные действия, имевшие целью расширить систему террора и клеветы. Преступные чиновники массами производили незаконные аресты; разрушительные финансовые проекты угрожали умеренным состояниям и вносили ужас в громадное количество дотоле преданных революции семейств... Платежи государственным кредиторам и чиновникам были приостановлены... «Была установлена целая система голода – сначала при помощи спекуляции, а затем войны, объявленной под предлогом борьбы со спекуляцией, всей законной торговле. Все было направлено к одной и той же цели»¹⁹. Столь же яростно набросился Робеспьер и на своих противников справа, обвиняя их в корыстолюбии²⁰ и в стремлении «покровительствовать спекуляции, поколебать общественный кредит и обесчестить французскую порядочность, благоприятствовать богатым кредиторам, разоряя и угнетая бедных, увеличить кадр недовольных, лишить народ национальных имуществ»²¹. А затем, проводя знак равенства между правыми и левыми, Робеспьер продолжал: «Теперь я должен открыть истину и разоблачить действительные раны Республики. Общественное дело снова направлено по гнусному и роковому пути, комбинированная система Эбера и Фабра д'Эглантина осуществляется теперь с неслыханной наглостью. контрреволюционеров защищают; тех, которые обесчещивают революцию по рецептам эбертизма – открыто, а других – в более прикрытых формах. Патриотизм и честность преследуются как теми, так и другими. Хотят упразднить революционный порядок управления, чтобы отдать родину в жертву разными путями: в одном случае открыто хулят революционные установления, в другом – хотят сделать их ненавистными вследствие их эксцессов. С этой целью преследуют безличных и мирных людей, сажают патриотов в тюрьмы и в то же время всемерно благоволят аристократии. И это называют мягкостью, гуманностью! Разве в этом заключается тот революционный порядок управления, который мы учредили и защищали? Нет, – этот порядок управления означает быстрое и твердое шествие справедливости... а не деспотизм мошенников и аристократов и не независимость преступления от всех божеских и человеческих законов»²². До сих пор, анализируя речь Робеспьера 8 термидора, мы не видели в ней решительно ничего, мало-мальски отличающего ее от прочих речей робеспьеристов этого периода революции. И подобно тому, как в своих предыдущих выступлениях Робеспьер и Кутон не считали нужным называть своих противников поименно, Робеспьер и на этот раз заявляет, что «я не смею назвать их в настоящее время и в этом месте, я не могу решиться разорвать до конца покрывало, прикрывающее эту глубокую тайну...»²³ Но дальше картина решительно меняется и, продолжая наш анализ речи 8 термидора, мы не можем не заметить в ней одного обстоятельства, решительно отличающего ее от предыдущих выступлений робеспьеристов, и, в частности от речи Кутона 6 термидора. В самом деле – разбирая заседание якобинского клуба этого дня, мы убедились, что робеспьеристы целиком попались в расставленную им ловушку и поверили в отход дотоле враждебных им членов Комитетов от их прежней антиробеспьеристской политики. Но происшедшие за это время какие-то, к сожалению неизвестные нам события²⁴, по-видимому, раскрыли робеспьеристам глаза на истинную сущность поведения Бийо-Варенна и его друзей, и только этим, и можно объяснить содержащийся в речи Робеспьера 8 термидора неясный намек на людей «три дня тому назад²⁵, выставлявших меня Катилиной, а сегодня²⁶ приписывающих мне доблести Катона»²⁷. А конец речи был уже совершенно ясен и открыто бил не только по Фуше и компании, но и по членам обоих правительственных комитетов: «Итак, мы устанавливаем, что существует заговор против общественной свободы, черпающий свои силы в преступной коалиции, интригующей в среде самого Конвента. Эта коалиция имеет соучастников в Комитете Общей Безопасности, подчинивших себе как этот Комитет, так и его канцелярии. Враги Республики противопоставили Комитет Общей Безопасности Комитету Общественного Спасения и образовали, таким образом, два правительства. При этом, часть членов Комитета Общественного Спасения причастна к заговору и образовавшаяся таким образом коалиция стремится погубить не только патриотов, но и самую родину. Каковы средства для устранения этого зла? Наказать преступников, пересмотреть состав канцелярий Комитета Общей Безопасности, очистить этот Комитет и подчинить его Комитету Общественного Спасения. Очистить также и этот последний, осуществить единство правительства под верховной властью Национального Конвента, являющегося центром и арбитром; всей тяжестью национального авторитета раздавить все фракции, чтобы на их развалинах воздвигнуть господство справедливости и свободы, – таковы истинные принципы»²⁸. Таким образом, план антиробеспьеристов, до сих пор блестяще ими осуществлявшийся, в самую последнюю минуту потерпел фиаско, и робеспьеристы, поняв хитрость противника, напали не только на своих конвентских врагов, но и на представителей обоих Комитетов. Этот неожиданный поворот событий застал антиробеспьеристов до того врасплох, что немедленно по окончании речи Робеспьера, один из его злейших врагов – Лекуантр из Версаля – внес предложение о ее напечатании²⁹, в чем его поддержал и Барер³⁰, и только не растерявшийся Бурдон из Уазы предложил передать речь Робеспьера на рассмотрение обоих Комитетов³¹. Эта растерянность противников естественно позволила робеспьеристам, считавшим свою победу уже обеспеченной, продолжить свое наступление с удвоенной энергией и выступивший вслед за этим Кутон, назвав предложение передать речь Робеспьера на рассмотрение Комитетов – бесчестящим Конвент, высказался не только за ее напечатание, но и за рассылку по всем коммунам Республики. «Я глубоко счастлив, – продолжал далее Кутон, – что мне представляется случай раскрыть перед вами мою душу. Вот уже некоторое время, как к системе клеветы по адресу наиболее верных делу народа депутатов и старейших слуг революции присоединен постыднейший маневр, заключающийся в распространении слухов, будто бы некоторые члены Комитета Общественного Спасения хотят нанести ему удар. Я одни из тех, которые выступали против нескольких людей, считая их безнравственными и недостойными находиться в этом зале. Я повторяю здесь все то, что говорил в другом месте и если бы я считал, что содействую гибели хотя бы одного невинного, то я сам покончил бы немедленно с собой»³². Растерянность антиробеспьеристов сыграла свою роль – Болото, хотя и враждебное, в результате переговоров предшествующих дней, Робеспьеру, в последний рая стало на сторону робеспьеристов, и предложение Кутона о рассылке речи Робеспьера по коммунам было принято. Положение антиробеспьеристов становилось критическим и, собравшись с духом, они выдвигают против Робеспьера свою тяжелую артиллерию – Вадье³³. А выступавший вслед за ним Камбон, на которого Робеспьер открыто напал в своей речи и которому, таким образом, терять было нечего, закончил свое выступление утверждением, что «пора высказать всю правду: один человек парализует волю всего Национального Конвента, и человек этот – Робеспьер»³⁴. Теперь картина явно менялась – сочувствие большинства собрания было уже на стороне антиробеспьеристов, но Робеспьер, взошедший на трибуну вслед за Камбоном, не понял остроты положения и счел возможным ограничиться высокомерным замечанием, что «если есть что-нибудь, что не в моей власти, так это – парализовать Конвент»³⁵. Эта ошибка была тотчас использована Бийо-Варенном. «Пора, – заявил он, – раскрыть всю истину. Чем больше нападок в отношении Комитета содержит в себе речь Робеспьера, тем внимательнее должен Конвент рассмотреть ее перед тем, как декретировать рассылку ее по коммунам... Робеспьер совершенно прав – нужно сорвать маску, на чьем бы лице она ни находилась»³⁶. Выступивший вслед затем Панис, повторив рассказ о якобы составленных робеспьеристами проскрипционных списках, поставил Кутону в упор вопрос, кто такие указываемые им шесть депутатов³⁷. В этот глубоко критический момент еще раз необычайно ярко сказалась столь характерная для робеспьеристов, как верных и подлинных представителей мелкой буржуазии, половинчатость и нерешительность. Вместо того, чтобы ясно и коротко ответить на прямо поставленный вопрос, что одно только могло представить некоторые шансы на победу, Робеспьер пятится и отступает, заявляя, что он «никому не льстил, никого не боится и никого не оклеветал»³⁸. Когда же после этого Бентаболь и Шарлье требуют передачи речи Робеспьера на рассмотрение Комитетов³⁹, то вслед за этим происходит следующий диалог: Робеспьер: Как, я имел смелость прийти высказать перед Конвентом истины, раскрыть которые я считал необходимым для спасения родины, и хотят передать мою речь на рассмотрение тех людей, которых я обвиняю! (Ропот). Шарлье: Когда хвастаются тем, что обладают храбростью добродетели, нужно иметь и храбрость истины. Назовите тех, кого вы обвиняете. (Аплодисменты). Голоса: Да, да, назовите их! Робеспьер: Я повторяю то, что сказал, и объявляю, что не приму никакого участия в решениях, которые могут быть приняты для того, чтобы помешать рассылке моей речи⁴⁰. Отступление Робеспьера решило исход дня. Колебания Болота прекратились – его выбор был окончательно сделан, и хотя после кратких выступлений Амара, Тириона и Барера⁴¹, речь Робеспьера все же не была передана на рассмотрение Комитетов, декрет о ее напечатании и рассылке по коммунам был аннулирован. Исход заседания 8 термидора, не будучи поражением робеспьеристов в точном смысле этого слова, являлся, однако, зловещим предзнаменованием – это был первый раз после 2 июня 1793 г., когда конвентское большинство оказалось против робеспьеристов. Но Робеспьер, по-видимому, лишь слабо сознавал значение этого факта; вернувшись после заседания домой, он, по преданию, сказал своим близким: «Мне больше не приходится рассчитывать на Гору, которая хочет отделаться от меня, как от тирана, но большинство Собрания останется за мной»⁴². Не потеряв, таким образом, надежды на поддержку Болота, Робеспьер, вполне естественно, должен был считать важнейшей задачей момента воздействие на настроений депутатов конвентского центра, а лучшим средством для этого было, само собой разумеется, использование трибуны якобинского клуба. Вот почему, наскоро пообедав, Робеспьер немедленно отправляется на заседание якобинцев, где целиком прочитывает свою конвентскую речь этого дня⁴³. Заседание якобинского клуба 8 термидора с самого начала было чрезвычайно бурным, Колло д'Эрбуа и Бийо-Варенн, явившиеся в клуб после долгого промежутка, тщетно просили слова, а когда, уже после речи Робеспьера, наконец, получили его, то не имели возможности говорить вследствие неимоверного шума и криков «на гильотину!» «Странно, – заявил Дюма, председатель Революционного Трибунала, – что люди, молчавшие в течение нескольких месяцев, просят вдруг сегодня слова. Не ясно ли, что они хотят воспрепятствовать распространению убийственных истин, только что высказанных Робеспьером? В этих людях легко узнать наследников Эбера и Дантона, и они, я им это предсказываю, разделят также и участь этих заговорщиков!»⁴⁴. По предложению Кутона, Бийо-Варенн и Колло д'Эрбуа были тут же исключены из числа членов якобинского клуба и их с пинками и угрозами вытолкали на улицу⁴⁵. На этом заседание и закончилось. Таким образом, заседание якобинского клуба 8 термидора окончилось, как и следовало ожидать, полным торжеством Робеспьера, и это обстоятельство вполне объясняет поведение робеспьеристов в ночь с 8 на 9 термидора. Убежденные, что, под влиянием известия о печальной участи Колло д'Эрбуа и Бийо-Варенна вечером 8 термидора, конвентское Болото снова станет на путь поддержки робеспьеристов, эти последние вполне успокоились на одержанной легкой победе и не думали о необходимости каких бы то ни было дальнейших шагов. Тем более нелепо, как это делает большинство историков, говорить о каких-то неясных попытках робеспьеристов подготовить восстание в секциях⁴⁶. Нам уже приходилось указывать, что робеспьеристы, как типичнее мелкие буржуа, решались на вооруженное выступление только под давлением масс (как это, например, было 31 мая – 2 июня 1793 г.), и в данный момент не могло быть, конечно, и речи о каких бы то ни было подготовлениях робеспьеристов к продолжению с оружием в руках начатого в Конвенте боя. В то время как Робеспьер, одержав победу в якобинском клубе, мирно отправился, в последний раз в своей жизни, под гостеприимную кровлю Дюпле и наслаждался там безмятежным сном, антиробеспьеристы заканчивали последние приготовления к решающему заседанию завтрашнего дня. «Раскол произведен – удар должен быть нанесен завтра же», – заявил Тальен⁴⁷, и, в осуществление этого задания, Малларме, Камбон и другие депутаты рассыпаются по жилищам членов Болота и предупреждают о своих намерениях Тюрио, председательствовавшего в эти дни в Конвенте⁴⁸. А одновременно с этим, Комитет Общественного Спасения, опасаясь народного движения, приглашает к себе мэра Парижа Флерио-Леско и национального агента Пейана и задерживает их до десяти часов утра⁴⁹. Около этого же времени открылось заседание Национального Конвента⁵⁰. Глава V. Бой в Конвенте. ПРИМЕЧАНИЯ 1. Работа Н. И. Кареева «Роль парижских секций в перевороте 9 термидора II года», не может идти к счет, так как не дает общей картины событий, а посвящена лишь одному из отдельных моментов этого дня. К главе I 1. Н.Ленин, «Аграрный вопрос и силы революции». Собр. соч. т. VIII, стр. 322. 2. Н.Ленин, «Переход контрреволюции в наступление (якобинцы без народа)». Собр. соч. т. XIV, ч. 1, стр. 222. 3. Н.Ленин, «Пролетариат борется, буржуазия крадется к власти». Собр. соч., т. VI, стр. 297. 4. Текст этого закона см.: Я.М.Захер, «Французская революция в документах» стр. 61–62. 5. Buchez et Roux, «Histoire parlementaire de la Revolution Francaise», t. XI, p. 67; Захер, цит. соч., стр. 85. 6. Н.Ленин, «Проект резолюции к V Съезду РСДРП». Собр. соч., т. VIII, стр., 211. 7. Н.Ленин, собр. соч., т. XIV, ч. I, стр. 236. 8. Карл Маркс. Статья из «Новой Рейнской Газеты» от 11 декабря 1848 г. 1848 r. «Aus dem literarischen Nachlass Von Karl Marx. Friedrich Engels und Ferdinand Lassale». B. III, S. 211. 9. Н. Бухарин. «Цезаризм под маской революции», стр. 27. 10. См. по этому поводу Я.М.Захер, «Очерки по истории "бешеных" эпохи Великой Французской Революции», стр. 35–46. 11. Н.Ленин, «О происшествии с королем португальским». Собр. соч., т. XI, ч. I, стр. 31. 12. Н.Ленин, «Из какого классового источника приходят и "придут" Кавеньяки». Собр. соч., т. XIV, ч. I, стр. 272. 13. См. Я. М. Захер, «Французская Революция в документах», стр. 355–356. 14. Е. В. Тарле, «Рабочий класс во Франции в эпоху революции», т. II, стр. 428–429. К главе II 1. «Courier du Bas-Rhin», 1794, № 54 du 5 juillet, p. 461. 2. Albert Mathiez, «Les divisions dans les comites de gouvernement a la vielle du 9 thermidor». «Autour de Robespierre», Paris, 1925, pp. 148–149. 3. Jean Jaures, «La Convention», t. II, p. 1506. 4. Jean Jaures, op. cit., pp. 1508–1510. 5. См. ст. Marcel Marion в «Revue Universelle» за 1925 г. Не имея, к сожалению, этой статьи под руками, пользуемся рецензией на нее в «Annales Historiques de la Revolution Francaise», 1925, septembre–octobre, p. 505. 6. «Repons des membres de deux anciens Comites aux imputationi, diriges contre eux», Paris, an III, pp. 103–105. Цитируем по книге Ch. d’Hericault, «La Revoluion Thermidor», Paris, 1876, p. 157. См. также I. Levi-Schneider, «Les demeles dans le Comite de Salut Public avant le 9 thermidor» «La Revolution Francaise», 1900, t. 38, p. 103 и A. Mathiez. «Autour de Robespierre», p. 156. 7. Hericault, op. cit., p. 204. 8. Buchez et Roux, «Histoire parlementaire de la Revolution Francise», t. XXXII, p. 379. 9. «Memoires secrets de 1770 a 1880» par M. le comte d'Allouville, t, III. Paris, 1841, p, 300. 10. Mallet du Pan, «Memooires et correspondance», t. II, Paris, 1854, p 99. 11. Buchez et Roux, op. cit., t, XXXIII, p. 429. 12. Там же, pp. 170–171. 13. А. Олар, «Культ Разума и культ Верховного Существа во время Французской Революции», стр. 20. 14. Hamel, «Histoire de Robespierre», t. III, p. 543. 15. Текст этого закона см. у Buchez et Roux, op. cit., t. XXXIII, pp. 193–198 и Я. М. Захер, «Французская Революция в документах», стр. 359–362. 16. Письмо Энгельса к Марксу от 4 сентября 1870 г. К. Маркс и Фр. Энгельс, «Письма», стр. 248–249. 17. Депутат Конвента, особенно сильно возражавший против закона 22 прериаля. 18. «Reponse des membres de deux anciens Comites». Цитируем по Buchez et Roux, op. cit., t. XXXIII, pp. 185–186, Само собой разумеется, что к этому документу нужно относиться со значительной осторожностью. 19. Buchez et Roux, op. cit., t. XXXIII, рр, 203–205. 20. Aulard, «La societe des Jacobins», t, VI, p. 174. 21. Buchez et Roux, op. cit., t. XXXIII, pp. 205–221. 22. Aulard, op. cit., t. VI, pp. 178–179. 23. Levy-Schneider, op. cit, p. 104; Hericault, op. cit, pp. 236–239. 24. Текст этою доклада см. Buchez et Roux, op. cit., t. ХХХШ, pp. 245–259 и Albert Tournier. «Vadier sous la terreur», pp. 137–152. 25. «Teos» по-гречески значит бог. 26. Buchez et Roux, op. cit, t. XXXIV, p. 31. 27. Buchez et Roux, op. cit.6 t. XXXIII, p. 430. 28. «Memoire inedit de Billaud-Varennes sur les evenements de 9 thermidor», Paris, 1910, p. 39. Цитируется по Mathiez, op. cit. p. 155. 29. Там же, рр. 156–157. 30. Левассер явно ошибается. Заседание это могло иметь место лишь 11 мессидора, когда Сен-Жюст вернулся с фронта. Mathiez, op. cit, p. 157, Я. М. Захер, "Сен-Жюст", 1922, стр. 32. 31. Т.е. Бийо-Варенн, Колло д'Эрбуа и др. члены Комитета Общественного Спасения того времени. 32. Mathiez, op. cit. p. 157. 33. Buchez et Roux, op. cit., t. XXIII, р. 434. 34. Постановлениями Комитета Общественного Спасения от 15 и 16 мессидора Кутону было предложено отправиться в командировку на юг, но это предложение не было им исполнено. Это последнее обстоятельство оста лось неизвестным Levy-Schneider (op. cit., p. 106.) См. также Mathiez, op. cit, pp. 160–161. К главе III 1. Aulard, op. cit, t. VI, p. 193. 2. Memoires de Barere, t. II, pp. 148–149. 3. Aulard, op. cit, t. VI, pp. 183–185. 4. Там же, pp. 187–189. 5. Олар в своем издании относит это заседание к 9 мессидора, но гораздо правильнее, как это делает Mathiez (op. cit, p. 160) датировать его 13-м. 6. Т.е. закон 22 прериаля. 7. Aulard, op. cit, t. VI, p.p. 193–196. 8. Aulard, op. cit, p. 197. 9. Там же, pp. 210–215. 10. Там же, р. 218. 11. Aulard, op. cit., pp. 219–221. 12. См. напр., Hericault, op. cit, p. 239. 13. Ср. Barere, op. cit., t, II, pp. 208–210. 14. Усматривая в парижских секциях главную опору эбертистов и их последователей, робеспьеристы как раз в рассматриваемый нами период повели решительную борьбу с деятельностью так называемых «секционных обществ». Ср. Я. М. Захер, «Парижские секции 1790–1795 гг., их политическая роль и организация», стр. 63–64. 15. Aulard, op. cit, t. VI, р. 197. 16. Там же, р. 178. 17. Fouche, «Memoires» t. 1, p. 20. Цитируем по книге Savin et Bournand, «Le 9 thermidor», p. 92. 18. Barras, «Memoires», t, I, pp. 179–180. 19. Там же, рp. 165–166. 20. Heriсau1t, op. cit., p. 279. 21. Aulard, op. cit, t. VI, pp. 213–215. 22. «Reponse des membres etc.» Цитируем по Hericault, op. cit., pp. 310–320. 23. См. речь Кутона в якобинском клубе 6 термидора. Aulard, op. cit. t. VI, p. 237. Ср. также Savine еt Bournand, op. cit., p. 94. 24. Heriсau1t, oр. cit., p. 332. 25. Там же, р. 333. 26. Там же, р. 331. К главе IV 1. Mathiez, op. cit. p. 169. 2. Речь Сен-Жюста 9 термидора, Buchez et Roux, op. cit. t, XXXIV, p. 15. 3. Memoires du comte Dufort de Cheverny, t. II, p. 237. 4. Hericault, op. cit., pp. 338–339. 5. Buchez et Roux, op. cit, t. XXXIV, p. 15. 6. Buchez et Roux, op. cit. p. 16. 7. Там же, p. l6. Бapep в своих мемуарах (t. II, рр. 213–216) утверждает, что Сен-Жюст в этом заседании будто бы предложил объявить Робеспьера диктатором, что, якобы, вызвало сильнейшее возмущение Комитетов. Нет надобности останавливаться на доказательстве абсурдности этого утверждения. 8. Aulard, op. cit, t. VI, pp. 237–239. 9. Там же, pp. 242–244; Buchez et Roux, op. cit., t. XXIII, pp. 399–402. 10. Там же, pp. 402–404. 11. Там же, р. 404. 12. Aulard, op. cit,. pp. 404–405. 13. Hericault, op. cit., p, 344. 14. Hericault, op. cit., p, 346. 15. Hamel, op. cit., t. III, p. 720. 16. Louis Blanc, «Histoire de la Revolution Francaise», t. XIII, p. 213. 17. Текст этой речи см. Buchez et Roux, op. cit., t. XXIII, pp. 406–448 и Aulard, op. cit,. pp. 246–281 (Речь 8 термидора). 18. Buchez et Roux, op. cit., p. 444. 19. Там же, pp. 410–411, 413, 431. 20. Там же, р. 416. 21. Buchez et Roux, op. cit., pp. 440–441. 22. Там же, pp. 422–423. 23. Там же, р. 427. 24. В ночь с 6 на 7 термидора имело место совместное заседание обоих Комитетов, о которой Ленде впоследствии говорил, что оно имело такое исключительное значение, что его следовало бы описать в стихах (Hericault, op. cit., pp. 351–352). Но в этом ли заседании произошли события, открывшие глаза робеспьеристам? 25. Намек на речь Барера 2 термидора (т.е. произнесенную еще до мнимого примирении членов Комитетов с робеспьеристами), носившую явно антиробеспьеристский характер. 26. Подразумевается речь Барера 7 термидора, о которой говорилось выше. 27. Buchez et Roux, op. cit., t. XXXIII, p. 433. 28. Buchez et Roux, op. сit., p. 448. 29. Там же, р. 450. 30. Там же, р. 450. 31. Там же, р. 450. 32. Там же, pp. 450–451. 33. Buchez et Roux, op. cit., pp. 451–452. 34. Там же, p. 453. 35. Там же, р. 453. 36. Там же, р. 454. 37. Там же, pp. 454–455. 38. Buchez et Roux, op. cit., p. 455. 39. Там же, p.p. 455–456. 40. Там же, р. 456. 41. Там же, pp. 456– 457. 42. Toulongeon, «Histoire de France depuis la Revolution de 1789», t. IV, p. 236. Датируем по Aulard, op., cit, р. 287. 43. Aulard,, op., cit, pp. 246– 281. 44. Там же, р. 283. 45. Там же, р. 289. 46. Hericault, op. cit., pp. 389–391. 47. Hericault, op. cit., p. 392. 48. Там же, рр. 391–392. 49. Там же, р. 400. 50. Memoires de Barere, t. II, p. 219. В библиотеку

Если вам необходим почтовый аккаунт, тогда почта на Qip.ru - ваш выбор. Для хранения фото и видео рекомендуем бесплатный фотохостинг.
Для студентов и абитуриентов: крупнейшая библиотека рефератов и сочинений. Скриншот экрана - просто и удобно с QIP Shot.

Яков Михайлович Захер

Девятое Термидора

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Глава I.Предпосылки 9 термидора.

Глава II.Раскол в правительственных комитетах.

Глава III.Противники готовятся к бою.

Глава IV.Бой завязывается.

Глава V. Бой в Конвенте.

ПРИМЕЧАНИЯ

Глава I.
Предпосылки 9 термидора.

Глава II.
Раскол в правительственных комитетах.

Глава III.
Противники готовятся к бою.

Глава IV.
Бой завязывается.