Антуан Барнав

Введение во французскую революцию

Антуан Барнав
Литография Дельпеша

Барнав родился в Гренобле (главном городе Дофинэ) в 1761 году в протестантской семье. Родители его были типичными представителями третьего сословия. Отец сначала прокурор провинциального парламента, занимал затем место адвоката при консистории и в качестве такового пользовался правом личного дворянства. Его предки были военные и дед после многих лет службы достиг чина капитана. Мать Барнава происходила из семьи, представители которой недавно добились дворянства, благодаря службе в армии.

Барнав, получив тщательное домашнее образование, выбрал карьеру отца. На поприще адвоката он быстро выделился, благодаря своим обширным юридическим знаниям и ораторскому таланту. В 1783 году при закрытии судебной сессии он произносит речь «О разделении власти», сделавшую его имя известным всей Франции. В 1788 году он принимает энергичное участие в борьбе Гренобльского парламента с королевской властью (дело шло о созыве провинциальных штатов, на необходимости которых настаивали все три сословия провинции) и потом выпускает политический памфлет «Esprit des edits enregistres militarementement a Grenoble 20 aout 1788».

Со времени созвания нотаблей, пишет сам Барнав, я занимался только политикой; мысль о том, как бы увидеть свою родину освобожденной и тот социальный слой (caste), к которому я принадлежал, возвышенным из состояния унижения, на каковое безрассудство правительство обрекало его более чем когда-либо, заставляли меня напрягать все свои душевные способности и исполняли пылом и воодушевлением, я целиком посвятил себя делу свободы и занимался только тем, что делало меня способным служить этой цели (Введение к французской революции. Oeuvres 1, стр. 96–97),

В 1789 г. — Барнав один из самых выдающихся ораторов учредительного собрания, неоднократно вступающий в состязание с самим Мирабо. После убийства Фулона и Бертье, он произнес фразу, в которой потом неоднократно раскаивался «Ну, а пролившаяся кровь разве была уже так чиста?»

По мере того, как руководство революцией ускользает из рук буржуазии Барнав все более и более правеет и его энтузиазм сменяется ужасом перед неукротимостью народного движения. В области колониальной политики (единомышленники Барнава, революционеры - аристократы братья Ламеты владели обширными поместьями в Сан-Доминго) он проводит ряд ограничительных мер препятствующих немедленному уравнению в правах туземцев с белыми.

После бегства Людовика XVI в Варенн он включается учредительным собранием в число комиссаров, назначенных сопровождать :. роля обратно в Париж. Во время романтического путешествия в одном экипаже с королевской семьей завязывается более близкое знакомство Барнава с Марией Антуанеттой и двор делает его одним из орудий своих интриг. В 1791 году Барнав, на крайней правой конституционалистов, один из основателей клуба фельянов и страстный поборник необходимости королевской власти для страны. В начале 1792 г., уезжая после окончания работ учредительного собрания в родной Гренобль, он счел необходимым испросить прощальную аудиенцию у короля, следуя примеру немногих депутатов.

«Вернувшись к родным пенатам, пишет он в эпилоге к «Введению», я задаю себе вопрос, стоило ли вообще покидать родные места? И приходится подумать для ответа на этот вопрос, до такой степени положение, в которое нас поставило это новое собрание (Законодательное), лишает нас мужества и энергии» (I, 220).

В августе 1792 г., при обыске в Тюильри, были найдены документы, изобличающие Барнава в сношениях с двором. По требованию Конвента Барнав был арестован.

В ноябре 1793 г. он был перевезен в Париж и присужден революционным трибуналом к смертной казни. Гильотинирован 29 ноября 1793 г.

Бумаги, дневники и заметки, оставшиеся после Барнава, были изданы Beranger de la Drome в четырех томах (Р. 1843). В первом томе этого издания и помещено «Введение в французскую революцию», начало которого мы даем ныне. Отдельные выдержки из того жеЭпине-сюр-Сен сочинения и комментарий к ним даны у Жореса: «Социалистическая история», т. I, Учредительное Собрание. Изд. 1908, стр. 73—80 [в издании 1977 - Т. I, часть 1, с. 136-148] (о Барнаве ср. дальше стр. 288). Ср. также Aulard A. Barnave. Sa vie et son temps. P. 1888 и Aulard. Les orateurs de la Constituante. P. 1882. (есть русский перевод).

ГЛАВА I. Общие соображения.

Мы тщетно стали бы рассчитывать на правильное представление о великой революции, взволновавшей сейчас Францию, обособляя это событие и выделяя его из истории окружающих нас стран и предшествующих эпох. Для уяснения природы этой революции и для определения истинных причин ее необходимо расширить кругозор нашего внимания, установить то место, которое мы занимаем в более обширной системе событий. Только обозрение общего хода событий, который со времени феодализма вплоть до наших дней привел к последовательной смене форм европейских правительств и может бросить свет на наше нынешнее положение и общие причины, к нему приведшие.

Несомненно, политические революции, как и все явления природы, зависящие от страстей и воли человека, не подлежат точным, доступным исчислению законам, приложимым к движениям неодушевленного вещества; но, тем не менее, некоторые из множества причин, совокупное влияние которых вызывает политические события, настолько связаны с самой природой вещей, с таким постоянством и правильностью преобладают над влиянием случайных обстоятельств, что при рассмотрении достаточно длительного промежутка времени они неизбежно обнаруживают свое действие. Именно благодаря им изменяется почти всегда облик народов, их общие результаты объемлют все мелкие события; они Подготовляют великие эпохи истории, тогда как побочные причины, которым обычно приписываются эти эпохи, только характеризуют последние.

ГЛАВА II. От чего зависит форма правления.

Не воля человека творит законы; влияние ее на форму правления совершенно ничтожно. Распределение власти зависит от природы вещей, от степени общественного развития, от территории, которую населяет данный народ, от его благосостояния, потребностей, привычек, уклада жизни; в силу этих факторов в зависимости от условий пространства и времени власть переходит в руки одного, многих, всех и распределяется различным образом. Те, кто в силу природы вещей обладают властью, издают законы для ее использования и укрепления, делающие возможным своей власти; так государства постепенно организуются и, устраиваются, развитие социального строя создает новые источники власти, подрывает прежние и изменяет соотношение сил. Дни прежних законов в таком случае сочтены; так как на деле появились новые общественные силы, то нужны и новые законы для их функционирования и приведения в систему. А потому форма власти меняется, то путем тихого и незаметного движения вперед, то путем бурных переворотов. Среди различных основ, на которые в состоянии опираться политическая власть, три фактора имеют преобладающее влияние над всеми остальными и особенно заслуживают изучения: 1) вооруженная сила или военное командование, 2) собственность, 3) господство общественного мнения. Эти три естественных силы, то в единении, то в борьбе между собой способствуют образованию правительств.

ГЛАВА III. Общее приложение этих соображений к событиям начиная с феодализма.

Я перехожу к приложению этих соображений к истории политических установлений Европы со времен феодализма. Мои наблюдения будут опираться не на исторические тонкости, но на общепризнанные факты; они могут встретить много возражений в подробностях, но общую систему я считаю твердо установленной истиной, и как бы общи ни были по необходимости те замечания, которые можно сделать на немногих страницах по поводу столь обширного предмета, они все же могут бросить более яркий свет на то, что мне предстоит сказать по поводу развития политической власти в Европе.

В первый период общества, человек, существуя охотой, почти незнаком с собственностью: лук, стрелы, убитая им дичь, шкуры, служащие ему для одежды, составляют почти все его достояние. Вся земля принадлежит всем. В эту эпоху, политические учреждения, если они и существуют уже в зародыше, не могут иметь своим основанием собственность; их демократический строй сводится к независимости и природному равенству; из необходимости иметь вождя во время битв возникают первые элементы монархии; влияние знания, тем более значительное, чем невежественнее сама масса, порождает первую аристократию — стариков, жрецов, колдунов, лекарей, браминов, друидов, авгуров, одним словом всякого рода аристократию, основывающуюся на знании, которая всюду предшествовала аристократии военной или денежной и уже на первых порах существования общества всегда приобретала большую власть, благодаря некоторым приносимым ею реальным услугам, каковые подкреплялись значительной долей обмана.

Когда, в силу прироста населения, человек начинает чувствовать необходимость более обильных и менее случайных средств к существованию, он ради этого жертвует частью своей независимости, он приспособляется к необходимости более регулярного труда: приручает животных, разводит стада и принимается вести пастушеский образ жизни. С этого времени собственность начинает влиять на учреждения. Человек, связанный заботами о своих стадах, уже не обладает всей независимостью охотника; бедный и богатый перестают быть равными, и естественная демократия прекращается. Необходимость оберегать и защищать свои имущества вынуждает придать большую силу всякой военной и гражданской власти; располагающие последней привлекают к себе богатства путем самой этой власти, при помощи же богатств они расширяют опять-таки власть и укрепляют ее за собою; в этом возрасте обществ могут осуществиться условия, при которых власть — аристократическая или монархическая — достигает безграничного расширения: примеры многих азиатских государств подтверждают это.

Потребности населения все продолжают увеличиваться, и, наконец, человек приходит к необходимости искать свое пропитание в недрах земли; он перестает кочевать и становится земледельцем. Принося в жертву остаток своей независимости, он прикрепляет себя, так сказать, к земле и признает необходимость привычного труда. И тут то земля делится между отдельными людьми, и собственность распространяется не на одни только стада, пасущиеся на земле, но и на самую землю; ничто уже не составляет общего владения; вскоре поля, леса, самые реки становятся объектом собственности; и это право, расширяясь с каждым днем все более и более, влияет все сильнее на распределение власти.

Казалось бы, что чрезвычайная простота жизни чисто земледельческого народа должна согласоваться с демократией, но более глубокое изучение вопроса, и особенно наблюдение, доказывают, что момент, когда народ дошел до земледельческой культуры, но у него не развита промышленная деятельность, сменяющая земледелие, — является из всех периодов общественного порядка именно тем, в который аристократическая власть достигает наибольшей интенсивности. В этом именно периоде она господствует и подчиняет себе почти всегда демократическую и монархическую тенденции.

Первое распределение земель редко когда происходило на началах равенства. Если разделу подлежала девственная земля, которою пользовались в силу простого захвата ею, то ввиду того, что в этот третий период общественности уже существовали известные политические учреждения и некоторые установленные власти, распределение земли совершалось соответственно общественному положению каждого, его могуществу, и принадлежавшему ему количеству скота; что мог бы предпринять бедный и слабый с большой земельной площадью, которую он не в состоянии был бы обработать? Он сам ограничит свою часть только необходимым участком земли, тогда как какой-нибудь вождь займет все пространство, какое он может использовать для своих Стад, и возделать трудом своих слуг и рабов, потому что — позорное обстоятельство в истории обществ — право на человека почти всегда предшествовало праву на землю, как и обычай войны, породивший рабство, предшествовал той степени населенности, которая делает необходимыми земледелие и труд.

Если же владение землей являлось следствием завоевания, то неравенства в распределении ее бывали еще более значительны в силу обычаев, господствовавших в эту эпоху. Завоевание почти всегда лишает побежденных большей части их имущества и часто обращает их самих в рабство; среди победителей оно обогащает почти только одних вождей, рядовые же воины едва находят возможность доставшейся им долей обеспечить на некоторое время праздную жизнь.

Таким образом, с первого же момента, как народ начинает обрабатывать землю, он обыкновенно уже владеет ею весьма неравномерно. Но, если даже в начале и существовало некоторое равенство, оно исчезнет в силу необходимого хода вещей, и неравенство участков вскоре станет чрезвычайным. Является несомненным законом, что там, где отсутствуют иные доходы, кроме доходов с земли, крупная собственность мало по малу поглощает мелку»; тогда как там, где существуют доходы от торговли и промышленности, бедным их труд дает возможность постепенно приобретать часть земель богачей.

Если нет иных продуктов, кроме получаемых от обработки земли, тот, кто владеет лишь небольшим ее участком, очень часто, вследствие своей нерадивости, или в силу случайностей погоды, бывает лишен даже самого необходимого; тогда он занимает у богатого, который, ежегодно получая с должника часть его сбережений, вскоре завладеет всем его полем. С увеличением кабалы увеличивается зависимость бедняка; и наконец богатый предлагает ему. как благодеяние, прокормиться обработкой чужой земли, и зачисляет его в число своих слуг; и если только закон допускает это, богач будет покупать все, вплоть до самой свободы бедняка.

Земледелец жертвует, таким образом, всей независимостью, дарованной ему природой; земля порабощает его, потому что он живет ею.

Обедневший, рассеянный по селениям, порабощенный своими нуждами, земледелец становится еще более придавленным, вследствие самого характера своих трудов, которые отделяют и изолируют его от ему подобных. Только соединение людей в городах дает слабым возможность, благодаря своей численности, сопротивляться влиянию сильного; а эти многочисленные и деятельные человеческие объединения были вызваны к жизни прогрессом техники.

В этом фазисе развития общества порабощению бедняка способствует также и невежество; он утратил естественную проницательность, живость воображения, которые характеризуют человека, бродящего по лесам, он утратил обычай и мудрые правила, являющиеся результатом созерцательной жизни пастушеских племен. Но он еще не успел приобрести те познания и ту смелость мысли, Которые, благодаря богатству и развитию техники, проникают во все классы общества; обыкновенно одинокий, поглощенный однообразным, непрестанным трудом, он опускается на низшую ступень, до которой способна дойти человеческая природа, и всякое суеверие может поработить его.

В силу этого, несколько лиц легко приобретают власть над остальной массой своих сограждан, пользуясь тройным преимуществом богатства, силы и образования, и сосредоточивают в своих руках бразды правления, судопроизводство, военное командование и священнослужение. Обычно в этом периоде развития власть монарха уменьшается по мере усиления власти аристократии.

Народы почти всегда нуждались в военачальнике или вожде в то время, когда они добывали себе пропитание охотой и скотоводством, вели бродяжнический образ жизни, отвоевывали территорию у других народов, часто занимались разбоем в довершение своих обычных занятий и затевали войны то по необходимости, то из праздности. Но, переходя к земледелию, они начинают жить оседло; их образ жизни, первоначально бурный и неустойчивый, становится все более спокойным и миролюбивым, и монархический строй терпит крушение, так как он перестает быть полезным и так как усиливающаяся в таких случаях аристократия, оспаривает свое влияние на дела и в скором времени добивается преобладания.

«При таком положении вещей трудно ожидать возникновения больших государств, если они и образуются, то принимают почти всегда форму федерации, при отсутствии же торговли отдельные части населения не связаны друг с другом взаимными потребностями и сношениями; а так как не существует почти никаких способов собирать подати в такой стране, где нет скопления капиталов, то центральная власть не в состоянии содержать достаточной силы, чтобы поддерживать единство и повиновение. Сила остается рассеянной в тех отдельных частях территории, где создаются и потребляются богатства; если эти части территории и объединены между собой, то лишь федеративным союзом, преследующим цели взаимной безопасности; господство же аристократии продолжается до тех пор, пока земледельческое население не знает и не хочет знать прогресса техники, и земельная собственность составляет единственное богатство.

Так как естественное развитие обществ состоит в беспрерывном росте населения и промышленности, пока они не достигнут последней степени цивилизации, то возникновение мануфактуры должно неизбежно следовать за земледелием».

Однако, две могущественные причины могут значительно ускорить или замедлить развитие этой последней стадии: это, во-первых, географическое положение, которое заставляет людей заниматься торговлей или обособляет их, учащает сношения между ними или, наоборот, устраняет их возможность, дает им выход к морю или запирает внутри страны; во-вторых, политические установления, которые заставляют их начинать торговлю или наоборот пренебрегать ею, направляют их деятельность либо на военное дело, приводящее к убыли населения и к остановке в росте богатств, либо к мирным ремеслам, способствующим быстрому увеличению населения и накоплению богатств.

С течением времени политические установления, если можно так выразиться, проникаются духом местности, но иногда они способны долго этому противиться. Так как до возникновения торговли, по природе вещей, власть находится в руках аристократии, то она предписывает законы, создает предрассудки, руководящие народными обычаями; без всякого сомнения, она печется о том, чтобы последние сложились так, как это нужно для сохранения в ее руках власти навсегда, и если она обладает усердием и умением, достаточным для расчета необходимых средств, она долго сможет сопротивляться, опираясь на силу установлений и влияние естественного хода вещей. Таким образом, неотчуждаемость церковных имуществ, право старшинства, майорат и ряд подобных же законов, созданных феодальной аристократией во время ее наибольшего развития, замедлили на несколько веков ее падение; в силу тех же причин созданные римлянами установления обнаруживали достаточную силу для поддержания в течение шести столетий презрения к торговле и ремеслам в одной из тех стран света, которые обладают наиболее благоприятными для их развития условиями.

С того момента, как промышленность и торговля начали проникать в народ и создавать новый источник обогащения для трудящегося населения, подготовляется революция в политических учреждениях; новое распределение богатства вызывает новое распределение власти. Как владение землей возвышает аристократию, так и промышленная собственность возвышает власть народа; он завоевывает свободу, количественно увеличивается и начинает влиять на общий ход дел».

Отсюда возникает демократия другого рода: первая обладала независимостью, вторая — силой, первая обусловлена была отсутствием власти, которая притесняла бы людей, вторая — свойственным ей самой могуществом; первая — удел варварских, вторая — просвещенных народов».

В маленьких государствах сила этой новой народной власти настолько значительна, что в некоторых случаях она захватывает управление, и новая аристократия, своеобразная аристократия буржуазии и купечества, возникает на этом новом базисе богатства».

В больших государствах все части связаны взаимными сношениями: образуется многочисленный класс граждан, который, владея крупными промышленными богатствами, всего более заинтересован в поддержании внутреннего порядка, и, пользуясь податным обложением, придает общественной власти силу, необходимую для приведения в исполнение общих законов. Значительное количество налогов, которые непрерывно текут от периферии к центру и обратно, регулярная армия, большой столичный центр, многочисленные общественные учреждения — становятся связующими элементами, которые придают великой нации единство и внутреннюю связь, обеспечивающие ее существование».

ГЛАВА IV. Применение этих соображений к государствам древности.

Эти принципы не остаются без применения к древней истории.

Мелкие государства Греции в героические времена управлялись царями: в то время эти государства были лишь бандами искателей приключений, охотников и бродячих пастухов, беспрестанно занятых войной и грабежом — им нужны были вожди; как только они перешли к земледелию и сделались оседлыми, у них не стало вскоре царской власти и образовались аристократические республики внутри страны, где процветало земледелие, и демократии в городах, занявшихся торговлей.

Когда существование Рима было упрочено и он перестал опасаться своих соседей и когда патриции завладели большей частью земель, принадлежавших бедным, аристократия уничтожила царскую власть.

Какое бы значение ни придавать постыдной тирании Тарквиния и бескорыстной добродетели Брута, если бы Рим нуждался в царе после изгнания Тарквиния, ему скоро нашелся бы преемник, и если бы власть попала в руки аристократов в силу случайной причины, а не по природе вещей, она бы не оставалась за ней в течение многих веков. Демократия, которая никогда не могла быть окончательно заглушена в Риме, так как все государство здесь сосредоточивалось в одном городе, приобрела огромную силу, когда обнаружился приток капиталов вследствие развития техники и грабежа во всех концах мира, и влияние народа, обширность империи и, наемное войско привели к восстановлению монархии.

Карфаген, ставший республикой, как только он упрочил свое существование, все более и более демократизировал свой строй по мере того, как росли его торговля и богатства.

Хотя государственная власть, по всей вероятности, имеет иное происхождение в климатических условиях Азии, и человек там как будто бы созван для монархического строя, однако, по-видимому, обширные деспотические империи востока, как то Китай и Индостан в настоящее время, достигли той степени промышленности и богатства, при которой возможно существование деспотической власти; в такой же мере как историей это доказывается и политическими принципами древности, монархическую власть считавшей следствием достатка, роскоши и смягчения нравов. Народы, населяющие наиболее благодатные страны Азии, по-видимому, уже давно как достигли той ступени цивилизации, дальше которой они не могут двинуться; действие их физической организации останавливает на известной степени развитие их технических умений и ставит преграду накоплению такого богатства и проявлению такой силы характера, при которых народу удастся обуздать деспотизм при помощи демократии.

Те немногие сведения, которые имеются у нас об обширных районах нового света, согласуются с тем, что я сказал о пастушеских и охотничьих народах и о народах, познакомившихся с земледелием.

ГЛАВА V. Приложение тех же соображений к современной Европе.

Но оставим в стороне эти примеры, о которых у нас имеются слишком неясные и слишком неполные сведения: нам важно основательно познакомиться с историей современной Европы и именно здесь мы найдем в высшей степени убедительное подтверждение изложенных мною принципов.

В европейских государствах основой аристократии является земельная собственность, основой монархии — общественная сила, основой демократии—движимые богатства.

Перевороты в области этих трех политических факторов были переворотами и в образе правления.

Во время наивысшего расцвета феодального строя существовала лишь одна поземельная собственность; рыцарская и духовная аристократия господствовали надо всем, народ доведен был до рабства, а государи не сохранили никакой власти.

Возрождение искусств повлекло за собою возрождение промышленности и движимой собственности, которая является продуктом труда, тогда как поземельная собственность, по своему происхождению, есть следствие завоевания или захвата.

Демократический принцип, до того времени почти подавленный, с этих пор все усиливается и стремится к развитию. По мере того, как искусства, промышленность и торговля обогащают трудящуюся часть народа, разоряют крупные земельные владения, сближают классы по состоянию, успехи образования сближают их укладом жизни, и воскрешают после долгого забвения первоначальные идеи равенства.

Можно проследить в трех направлениях великую революцию, вызванную в европейских учреждениях прогрессом техники.

1. Общины, приобретая богатства трудом, выкупали сначала свою свободу и затем покупали часть земель, а аристократия последовательно теряла свое господство и свои богатства; таким образом последовало падение феодального строя в области гражданских отношений.

2. Та же причина, в связи с прогрессом промышленности, всегда сопровождающим ее, содействовала освобождению всей Европы от светского господства папы и половины ее от духовного его владычества.

3. Та же причина, т.е. развитие движимой собственности, являющейся в Европе элементом демократии и цементом единства государств, последовательно вызвала изменение образа правления. В зависимости от того, благоприятствовало ли ей, в большей или меньшей степени, географическое положение стран, устанавливались различные формы правления; в небольших государствах, где народ чувствовал себя очень сильным, он основал республики, там, где на большом пространстве возможно было лишь силой, опираясь на налоги, поддерживать монархическую власть против аристократии, этого общего врага государства и народа, постепенно устанавливались абсолютные монархии; там, где условия благоприятствовали развитию демократии, народ, в течение долгого времени служивший необходимой опорой трона против знати, восстал и, добившись участия в правлении, учреждал ограниченную монархию; только там, где развитие движимой собственности было стеснено, аристократические и федеративные формы феодального правления могли удержаться и приобрести даже с течением времени более прочную и правильную форму.

Этот ход вещей, общий всем европейским государствам, и подготовил во Франции демократическую революцию, разыгравшуюся в конце XVIII века.

Вот общие положения: их остается только развить и подтвердить некоторыми соображениями, и в особенности примерами и фактами. Они доказываются всей историей Европы; и если ряд стран кажется исключением из общего правила, то мы увидим, что причины, изъявшие их из действия общего закона, до такой степени ясны и определенны, что никак не могут нарушить самый этот закон.

ГЛАВА VI. Примеры и факты, дополняющие и обосновывающие предыдущее изложение.

Римляне завоевали и цивилизовали большую часть Европы; они передали покоренным народам новые технические навыки и сделали побежденных неспособными к самообороне, благоприятствуя вырождению их нравов и мужества.

Должно быть, в то же время народы, живущие на крайнем севере, достигли той густоты населения, при которой нельзя уже было прожить охотой и скотоводством; в захвате новых стран они принуждены были искать средство для удовлетворения тех потребностей, что ими стали ощущаться. Они подчинились бы естественному для обществ ходу вещей, будь их соседи достаточно могущественны для сохранения своих прежних границ; нужда заставила бы их удовлетвориться возделыванием земли. Но так как на первых же порах обнаружилась неспособность южан защитить свои стада и принадлежавшие им плодородные земли, то народы севера новым тяготам предпочли способ приобретения сообразный их склонностям и привычкам. Они вторглись в территорию, занятую народами, которые были присоединены к империи. Удача первых шагов повлекла за собой новые нападения; грабеж превратился в завоевание: после удачных набегов они стали пробовать по настоящему переселяться, что больше соответствовало их потребностям. Целые народы с севера продвинулись на юг, заняли римские провинции и основали большинство тех государств, на которые распадается сейчас Западная Европа.

Вместо того, чтобы создавать новые искусства и накоплять новые богатства, эти завоеватели только разрушали старое; народонаселение — не росло от их наплыва, но гибло и рассекалось при том опустошении, которое они несли с собой: все, что было несовместимо с их нравами и первобытной культурой — торговля, искусства, письменность — исчезают по мере учащения вторжений и утверждения господства пришельцев. Однако, тогда как все установления Европы того времени уничтожаются, их собственный уклад жизни развивается дальше путем смешения с тем, что они могли усвоить из нравов побежденных: с собой они несли обычаи и независимость дикого и воинственного народа, от побежденных они переняли религию и земледелие. Сочетание этих трех обстоятельств и создало феодальный строй.

Хотя в естественном развитии общества земледелие предшествует промышленности и торговле, эти эпохи достаточно близко следуют друг за другом, и когда возделана целиком достаточно обширная площадь земли, технические умения получают уже достаточное развитие для того, чтобы в политическом отношении придать известную мощь народу и в значительной степени уравновесить и смягчить следствия, вытекающие из исключительно земледельческого уклада жизни.

Народ естественным образом достигший этого периода развития, может иметь более совершенные установления, смягчающие злоупотребления; он образует небольшие государства, где общая воля способна проявляться с силой, достаточной для обуздания богатых. Наконец, вследствие естественного хода вещей, нравы народа в скором времени смягчаются.

Но своеобразные условия завоевания изменили эти обычные результаты развития и умеренная аристократия, которая естественным образом должна образоваться на третьей стадии человеческого общежития, превратилась в тиранию.

Вот главные причины этого своеобразия: когда, в ходе последовательного завоевания, Европа приведена была в состояние народов знающих одно только земледелие, то это было результатом развития не всего народа целиком, но действием смешения двух слоев населения, из которых один вышел из более высокой культуры, другой же находился в значительно более варварском состоянии. А потому при этом смешении побежденные обнаружили всю слабость вырождающегося народа, победители же всю дикость народа, полного сил и энергии.

Завоевание всегда создает значительное неравенство в распределении богатства; оно не только ведет к разорению побежденных, но, как уже сказано выше, и среди победителей оно обогащает только вождей.

Тот путь, каким оно совершалось, только обострил положение. Завоевание не было следствием одного раз навсегда совершенного вторжения, принадлежащего к числу тех быстрых переворотов, которые почти не изменяют положения дела и, подчиняя побежденных власти победителя, в то же время являются в большинстве случаев победой нравов свойственных побежденным над обычаями победителей; ряд последовательных вторжений, длительные распри между различными по национальности завоевателями опустошали Европу в течение двух столетий; ее богатства были уничтожены, население сметено с лица земли, и, как это почти всегда бывает неизбежным следствием войны между народами, большая часть оставшихся в живых была обращена в рабство.

Когда люди естественным образом достигают третьей ступени развитая общества, которая характеризуется земледелием, они оставляют без внимания большую часть территории, которая доступна для их передвижения, соединяются в группы, возделывают только небольшие участки земли и образуют мелкие государства, тяготеющие, как к своему центру, к нарождающемуся городу, в стенах которого общая воля оказывается в состоянии противодействовать влиянию богатых; но не так было тогда, когда варвары, охотники и пастухи, со всем своим скарбом нахлынули на Европу; они прокатились по ней с быстротой, свойственной их привычкам; народы, состоящие из нескольких сот тысяч человек, распространились на громадные области и основали большие государства в ту эпоху социального строя, когда хоть какой-нибудь порядок и хоть какая-нибудь свобода могли существовать только в очень небольших объединениях.

Точно также, пока еще сохранялись остатки богатств, искусств и цивилизации побежденных, аристократия была умерена и простой народ сохранил еще некоторое влияние.

Точно также, пока народы-завоеватели оспаривали между собой обширные территории Европы, каждый из них в целях завоевания или же обороны принужден был сохранять единство и предоставлять известную власть своему вождю. В силу этого, королевская власть, несмотря на частые превратности своего существования, сохраняла тем не менее энергию, необходимую для обеспечения произведенных совместными силами завоеваний, и, в этот промежуток времени между вторжением в пределы римской империи и окончательным установлением феодального строя, аристократия была поставлена в достаточно узкие границы. Но мало по малу приобрели значение два обстоятельства: торговля и ремесла, все время сокращаясь от военных опустошений, окончательно исчезли, и вместе с тем уничтожилось движимое богатство, тот род собственности, который является плодом труда, распределяется между наиболее деятельными и трудолюбивыми в народе и дает ему мощь и свободу, наконец, как я сейчас докажу, служит главными узами, создающими государственное единство; одновременно с этим народ потерял свою свободу, и нарушилось внутреннее благоустройство государств; великие державы Европы окончательно сложились, народы прикрепились неподвижно к занимаемым ими территориям, начали существовать собственными силами и перестали обнаруживать свой воинский пыл. Отсюда получилось ослабление монархической власти, теряющей в силе по мере того, как проходила в ней необходимость, и вместе с тем ослабели связующие общество силы, которые обусловливались одной только необходимостью общей защиты; теперь Европа оказалась разделенной на обширные державы, в пределах каждой из них государь не имел почти никакой власти, народ был лишен промышленности и появились два класса людей, из которых один располагал вооруженной силой, составляющей все – там, где общественная власть лишена всякого значения, другой же имел в своих руках такую силу, как суеверие, силу столь внушительную среди народа, отличающегося крайним невежеством; тот и другой класс, владея землей, единственным богатством в то время, скоро окончательно поработили народ и избавились от власти государя, и так благодаря своему дальнейшему развитию, иерархии, установившейся в их среде, и тем законам, которые были установлены для упорядочения этого странного строя, создали то, что мы называем феодализмом.

Я уже сказал, что в стране, где право собственности имеется только на землю, где промышленный труд неизвестен, большие владения стремятся поглотить в себя малые; но, что совершается законными путями в стране, где государственная власть обладает некоторой силой» где уклад жизни проникнут стремлением к цивилизации, должно было происходить более быстрым и насильственным образом в обширных странах, где государь не имел власти, а условия жизни части народа не были еще свободны от первобытного варварства.

Такова была природа феодального строя, он достиг наивысшей ступени своего развития и своей действенности в тот момент, когда варвары стерли с лица земли все следы торговли и промышленности.

Шаги к их восстановлению должны были быть медленными, так как причины, благодаря которым Европа погрязла в рабстве, невежестве и феодальной анархии, продолжали способствовать сохранению всех этих бед; но рано или поздно медленное воздействие естественного хода вещей одерживает верх над случайными причинами; люди, изменившие свой облик под влиянием крупных исторических событий, мало по малу вновь возвращаются к тому своему состоянию, которое диктуется почвой, климатом и всеми общими причинами. Природа предназначила европейцев превосходить своей промышленной деятельностью всех обитателей земного шара, или, по крайней мере, всех народов древности; от нее зависело прорезать умеренный пояс в Европе (в Азии он охватывал лишь территории внутри страны, в Африке же его вовсе не было) морями, заливами, озерами, множеством судоходных рек, благодаря чему климат, придающий человеку больше всего силы и активности, сочетался с почвой, обеспечивающей лучше всего плодородие полей, и с наибольшим разнообразием путей торговых сношений, так что две основных причины, видоизменяющие природу человека, климат и почва, объединились в Европе с тем, чтобы в наибольшей степени развить у народонаселения те способности, к которым оно имело задатки.

В виду этого промышленность и искусство должны были тут возродиться, и если феодальный строй замедлил их возрождение, то распространению их должны были способствовать остатки технических и научных знаний греков и римлян, знаний сохранившихся на востоке и занесенных на запад в силу различных причин.

К прочим нашим несчастьям нужно причислить и то обстоятельство, что в наших науках и в наших искусствах подобно тому, как и в языке, укладе жизни и установлениях нет ничего самобытного, первоначального, но все явилось плодом воздействия из тысячи различных источников, замутняющих и видоизменяющих один другой! В пустом подражании мы истощили наши силы в период наибольшего расцвета нашего творчества. Уже в самом начале нашего развития, когда природа для нас должна была быть подлинным образцом, мы уже не обладали той юношеской свежестью, которая дает возможность ее чувствовать и воспроизводить: вдохновение и вкус, шедшие рука об руку у греков, у нас разошлись. Замечательно, что то из изящных искусств, образцов которого нам не оставили древние, является, быть может, тем единственным, в котором новое время преуспевает, я разумею живопись.

Чистые науки долгое время терпели ущерб, вследствие той же самой причины, но зло здесь было меньше, так как в ходе естественного развития общества их господство наступает позже, чем владычество произведений воображения и чувства; мы безрассудствовали в ту пору, когда народы не способны еще связно рассуждать, но здесь мы были в состоянии исправить позже наши заблуждения, хотя и мы потратили на ложные знания и слабые подражания возраст, предназначенный для ощущения природы и ее живописания, драгоценный возраст, который, подобно юношеским чувствам, никогда уже не вернется назад.

Но наряду с этими произведениями, наиболее блестящим и пышным проявлением человеческого гения, существуют также и такие, полезность которых более обычна, влияние же на уклад жизни и форму правления более могущественны, так как носят более общий характер: это технические знания, ремесла, торговля во всех ее отраслях и та часть наук, которая непосредственно применима к упрощению и усовершенствованию всех этих знаний; ничто не мешало движению вперед народов Европы в этой области промышленности и знания, к которой они как бы специально были предназначены природой; едва только они преодолели анархию феодализма, как их успехи в них стали быстры и всеобщи, и в этих успехах нужно видеть главную причину .того, что за четыре-пять столетий изменились формы правления в Европе и преобразился самый облик этого континента.

Я сказал, что земельная собственность в тех случаях, когда ее влияние не ограничивается и не видоизменяется промышленным богатством, является основным фактором возникновения аристократии, так как эта собственность восходит к завоеванию или к захвату земель в пользу небольшой кучки людей; так как в ходе естественного развития неизбежно поглощение мелких собственников крупными, так как в природе вещей при господстве земельной собственности, что власть и военная сила у тех, кто обладает землею.

Промышленное богатство, наоборот, является уделом трудовой части народа; оно возникает из труда; благодаря ему богатый становится данником промышленности бедного; благодаря ему неимущий сначала промышленник мало по малу начинает перетягивать к себе достояние богача и в конце концов завладевает известной частью его земель, благодаря этому накоплению богатства вместе с достатком он приобретает образование и связанное с ним чувство достоинства, благодаря той же причине народ скопляется в тех обширных промышленных мастерских, которые называются городами и, благодаря своему объединению, в конце-концов общими силами с успехом сопротивляются гнету крупных собственников; так промышленная и движимая собственность становится началом демократии, подобно тому как земельная собственность была источником аристократии.

Я сказал, что в обширном государстве, где нет другого промысла кроме земледелия и, следовательно, другой собственности, кроме земельной, социальная связь и, так сказать, сцепление между отдельными частями могут быть только очень слабыми.

Промышленность и движимая собственность приводят к противоположным результатам: благодаря им предметы обмена умножаются, большие богатства без труда перемещаются, все расстояния сокращаются, между всеми частями государства устанавливается постоянный круговорот, так как накапливаются состояния, государство имеет возможность оплачивать путем налога гражданские органы управления и армию, которая находится в распоряжении не каждой отдельной части страны, в которой она вербуется, но всего общества в целом. Образуется многочисленный класс граждан, занятых торговлей и промышленным трудом, которые, испытывая крайнюю необходимость в сохранении мира и в государственной охране, предоставляя в распоряжение государства путем налогов средства, достаточные для содержания армии нужном количестве.

Таким образом, в такой же мере, как земельная собственность в больших государствах лежит в основе аристократии и федерализма, движимая собственность служит основанием демократии и единства.

Предметом, достойным вникания, является рассмотрение того, как этот общественный фактор изменял в течение пяти столетий все государства Европы; интересно проследить его общие результаты на всей той громадной территории и различные частные следствия в зависимости от особых причин и географического положения каждого отдельного государства, что придавало его влиянию большую или меньшую силу, в той или иной мере ускоряло или замедляло эпоху его расцвета; мы видим то медленный и осторожный процесс, то мгновенное изменение, путем бурной вспышки преобразующее облик целых стран и даже всей Европы в том случае, когда накопившаяся сила преодолевает оказываемые противодействия.

С одной стороны, народ богател благодаря труду и техническим умениям, города росли и в них нарастало стремление разделить на мелкие части земельную собственность, с другой — аристократы, делаясь с каждым днем рабами все новых удовольствий, тратили на удовлетворение потребностей, вызванных новой роскошью, те доходы, которые будучи обращены на хлебосольство и войну, послужили бы основой их могущества; так мало по малу они стали слишком слабыми для того, чтобы сдерживать своих вассалов, которые прониклись духом свободы вместе с увеличением своей численности и повышением достатка, и в то же время слишком бедными для поддержания своей роскоши, и вот мало-помалу эти аристократы начали продавать своим занятым промышленный трудом подданным те права, которые в силу природы вещей нельзя было у них больше оспаривать. За свободным пользованием земли и ее разделом последовало развитие личных свобод; человек, который раньше в качестве раба возделывал земли своего господина, добившись своей собственности, получил и долю свободы: он стал заинтересован в своем труде и превратился в род арендатора; выкупив благодаря накопленным барышам, всю свою свободу, он приобрел также право собственности на землю на началах выкупного оброка.

Эти следствия в гражданском строе, это преобразование способа приобретения, это изменение во взаимных отношениях между народом и сеньорами имели место во всех странах, прошедших через феодальный строй; чем больше политические события и географическое положение ускоряли развитие промышленности, торговли и искусств, тем более быстрым и полным был этот переворот в положения людей.

Тут мы встречаем много разнообразия в результатах, произведенных одной и той же причиной. В политической системе и в форме правления государств, занимающих небольшую территорию, удачное расположение которой обеспечивало большую плотность населения, эта причина повлияла на предоставление власти народу и создание республик: в больших государствах, где деревня неизбежно сохранила свое первенство над городами, где центральная власть может принадлежать только полководцу, политическая сила, выросшая в результате освобождения и обогащения народа, привела к появлению монарха, на которого возложена была обязанность охранять от анархии и аристократии гражданские права подданных; ему было предоставлено осуществление в наиболее широкой мере политического суверенитета. При помощи налога, которым был обложен народ, он из'ял из под власти сеньоров воинскую силу, судопроизводство и, в большей или меньшей степени законодательную власть. Между различными монархиями установились значительные различия, но так как они обязаны большей или меньшей силе, с которой проявлялся здесь общий принцип, то нисколько не подвергают сомнению его влияние, но, наоборот, служат ему лучшим доказательством. Общий обзор, который я дам скоро, с крайней очевидностью послужит тому подтверждению; но сначала я хочу упомянуть о другом перевороте в положении Европы, который был вызван той же причиной.

ГЛАВА VII. Следствия развития цивилизации.

Три обстоятельства связаны с развитием цивилизации среди людей и сопутствуют ему: независимость, богатство и свобода мысли.

Вместе с техническими умениями, обогащающими нас и увеличивающими народонаселение благодаря умножению средств пропитания, возникают и те более возвышенные знания, развитие которых бросает свет разума на все предметы нашего верования; смелость мысли, как и все виды мужества, — результат чувства силы; эта смелость обнаруживается в среде богатого и многочисленного народа, общественное же мнение естественно образуется, когда люди живут совместно в большом числе, пользуются достатком и имеют досуг.

Развитие промышленности и движимого богатства, давшее свободу народу, принизившее аристократию и установившее более правильный государственный строй, рано или поздно должно было ослабить путы суеверия и подорвать основу той власти, которую захватили служители католической церкви.

Переворот, лишивший первенства духовенства, равно как и ослабление власти аристократии, будучи обязан общим обстоятельствам, совершался с большим однообразием, чем процесс изменения политической формы; оба изменения обнаружились в Европе в двух замечательных кризисах, в которых нужно видеть два наиболее крупные события новой истории, это — крестовые походы и реформация Лютера. Оскорбления, наносимые паломникам со стороны турок и проповеди Петра Пустынника, злоупотребление индульгенциями и возмущение монаха Лютера вовсе не были истинными причинами этих гражданских вспышек.

Когда общий ход событий подготовил такие события, всегда найдется какое-нибудь обстоятельство, непосредственно их вызывающее.

С известной точки зрения в населении, богатстве, нравах, просвещении можно видеть элементы и сущность социального тела и рассматривать законы и форму правления в качестве ткани, содержащей и охватывающей его. При всяком положении дела необходимо, чтобы социальное тело и его ткань по силе и сфере действия соответствовали друг другу; если ткань расширяется вследствие увеличения объема вещества, развитие социального тела может происходить без бурных изменений. Но, если вместо эластичной упругости обнаружится упорная жесткость ткани, рано или поздно настанет момент, когда соответствия нарушатся и внутренние соки будут либо бесплодно растрачены, либо прорвут свою оболочку и выльются наружу.

Случайные обстоятельства, сопровождающие этот кризис, не вызывают его, но могут им управлять.

Мы видели, что северные варвары, когда их установления перестали соответствовать плотности населения и возникшим потребностям, застали беззащитными южные свои границы и хлынули через них; если бы они были сдержаны на своей территории, то подверглись бы действию, той же силы и в такой же мере испытали бы изменение социального строя. Ниже я укажу, что вся Европа была на пути к революции в своей политической форме, когда сила, которой надлежало ее выполнить, нашла себе выход в открытии нового света и устремилась в этом направлении. Сколько внутренних революций предотвратили и замедлили эти долгие и кровавые войны, которые одновременно и уничтожают богатства, сокращая население и открывают пути для горящего нетерпением гения и, повидимому, в такой же мере увеличивают силу правительства, в какой уменьшается сила народа.

Когда узкие и жесткие путы феодального строя оказались не в состоянии больше сдерживать растущее население, промышленность и жажду деятельности, что явилось следствием первых успехов цивилизации в Европе, то начались крестовые походы, благодетельный и спасительный переворот, который ускорил, но в то же время и смягчил революцию, предназначенную завершать освобождение городских общин; естественная жажда нового у народов, испытывающих иго правительства больше их уже не удовлетворяющего, была обращена к востоку вследствие случайных причин, и там нашла себе могилу большая часть населения. Так, одна из причин, которая должна была изменить облик событий, была ослаблена и замедлена; с другой стороны, сеньоры, изыскивая средства для оплаты этих походов в далекие страны, шли навстречу желаниям своих вассалов и в обмен на золото отказались в их пользу от тех исключительных прав, которые они больше не могли удерживать за собой. Часть революционных ферментов, таким образом, нашла себе исход, сохранившийся же их остаток произвел свое действие без потрясений, путем полюбовных соглашений.

Духовенство накопило громадные богатства и приобрело чрезмерную и нелепую власть, опираясь на общее невежество, на слабость народа и на ослабление королевской власти, подорванной феодальным строем. Проклятое владычество церкви сжимало своими тисками королей, знатных и народ, имущество захватывалось духовенством и вся политическая и гражданская власть переходила в его руки. Это верховенство, противоречащее общим интересам, могло держаться лишь до тех пор, пока были налицо причины, его вызвавшие. Как только увеличилось просвещение, как только добившейся свободы народ стал жить в некотором довольстве и почувствовал свою силу, как только короли, освободившиеся от опеки, смогли осуществлять абсолютную власть, у этого огромного сооружения был подорван фундамент и достаточно было малейшего толчка, чтобы оно обрушилось; и вот первые слова Лютера были как бы искрой, попавшей в груду горючих веществ. На протяжении всего существования римской церкви она испытывала удары со стороны множества отступников; многие из них были ничем не хуже вождя реформации, как по своему характеру, так и по таланту, и однако, несмотря на все их усилия, римская церковь не переставала расти; но когда наступил момент, предназначенный для ее падения, в зените своего внешнего могущества она получила страшный удар от одного человека. Каждый из его апостолов нашел себе подражателей, притязающих на право проповедовать народам новую веру и совершать революции. Часть Европы последовала за новаторами и откололась от римской церкви и если у последней остались приверженцы, то только благодаря последовательному отказу от ее наиболее драгоценных прав; только жертвуя беспрестанно реальной властью, она смогла сохранить ее внешнюю форму.

Мне достаточно указания на эти два крупные перелома, которыми отмечены ослабления власти знати и авторитета церкви; я не буду рассматривать те превратности судьбы, которые испытали обе эти силы в различных государствах; они связаны с революциями в формах правления, входят в них составной частью и найдут себе место в общем очерке развития каждой из них. Эту грандиозную картину нельзя рассчитывать найти на немногих страницах; я могу указать только общую связь и некоторые характерные черты, могущие бросить новый свет на основной принцип, мною указанный.

ГЛАВА VIII. Влияние демократии.

Так как промышленность и торговля являются основой движимой собственности и силы народа, то влияние демократического начала в различных странах должно было обнаружиться с большей или меньшей быстротой, с большей или меньшей, силой, в зависимости от того, насколько рано или поздно их географическое положение и другие причины способствовали развитию техники и мореплавания.

Италия была расположена у самого судоходного из всех морей в мире, она была некогда центром империи, а потому в ней должны были сохраниться следы цивилизации, искусств и богатства, которые достигали здесь высшей степени развития; так как она была расположена на границе восточной империи, в пределах которой нашли себе прибежище остатки человеческой культуры, то все происходящее на западе здесь должно было останавливаться; наконец, в разгар общего варварства существовали известные торговые сношения между востоком и западом, и в этом случае Италия служила передаточной инстанцией и естественным складочным местом. Из всех областей Европы, таким образом, она была наиболее ушедшей вперед.

Почитайте ее историю, и вы увидите в ее политических учреждениях все те результаты, которые создаются цивилизацией.

Феодальный строй никогда не имел там большой силы и был, так сказать, чем-то преходящим; духовенство, которое в силу близости святого престола, должно было там оказывать большое влияние на общественное мнение, захватило там меньше всего владений и власти, чем в какой-нибудь другой части Европы; среди многочисленных прелатов один только римский епископ стал светский владькой; города добились свободы влияния и власти раньше и в более обширном размере, чем все другие страны. Вся Европа находилась еще в порабощении. когда в Италии насчитывалось уже несколько демократических республик, совершенно независимых, из которых иные скоро оказались в числе наиболее могущественных государств.

После торговли между востоком и западом, складочным местом для которой служила Италия, наиболее естественным и наиболее важным был обмен произведениями севера и юга; Италия, складочное место для востока и естественный центр всей существовавшей в то время промышленности, являлась крайней южной точкой торговли между севером и югом, но должен был создаться соответствующий пункт на севере, и этим объясняется возникновение Ганзейских городов, их торговля, богатство и свобода.

Они познакомились с торговлей, промышленностью и техническими искусствами во время общего невежества и варварства, и отсюда проистекает их свобода.

Процветание Ганзейских городов и близость Англии, обильной естественными богатствами, которые она еще не умела обрабатывать, благодетельно повлияли на города Нидерландов, и поэтому в следующую очередь в них стали развиваться промышленность и накапливаться богатства, и благодаря этому там дали себя знать дух свободы и усилия демократии. Часть этой страны добилась свободы и основала самую могущественную в Европе республику.

Другая часть Голландии, оставшаяся под властью королей, знати и духовенства, в силу плодородия своих расположенных вдали от моря полей, была скорее страной земледельческой, чем торговой; она имела тот недостаток, что из всех стран Европы наиболее подвержена военному вторжению; наконец ее судьба вовсе не может служить опровержением высказанного мною общего принципа уже потому, что демократия ослабела в этой стране в связи с уменьшением промышленности и торговли, и за последнее время можно заметить, что прибрежная страна, где расположены города столь процветавшие в прежнее время, является одной из тех, куда демократические принципы имеют наибольший доступ, во внутренних же провинциях привилегированные сословия сохранили наибольшую силу.

ГЛАВА IX. Общие соображения о республиках Европы.

Я считаю необходимым ответить на некоторые возражения против моего положения, что торговля, промышленность, одним словом, движимая собственность в Европе является основой демократии и государственного единства. Эти возражения могут возникнуть на основании приведенных мною примеров европейских республик.

Действительно, все или почти все эти республики более или менее аристократичны; Ганзейские города, ставши независимыми от империи, долгое время образовывали между собой политический союз, и генеральные штаты Голландии, являющиеся местом наибольшего скопления движимого богатства, по-прежнему управляются федеративным правительством. Точно так же можно в качестве опровержения привести пример Швейцарии, в течение веков существующей в форме республики, в известной мере демократической, пример Женевы и имперских городов, расположенных внутри Германии. Я менее всего собираюсь обходить эти возражения, так как их разъяснение только бросит более яркий свет на то, что я собираюсь сказать о монархиях.

Аристократия, господствующая в настоящее время в большинстве республик, не имеет ничего общего с рыцарской и феодальной аристократией.

Большинство этих республик первоначально были проникнуты чисто демократическим духом, но торговля, которая сначала была основой силы народа и его свободы, привела затем к накоплению чрезмерного богатства в руках нескольких семейств, которые мало по малу захватили государственную власть и различными путями добились наследственности должностей; таким образом возникла буржуазная аристократия, которая обычно достигает господства в торговых республиках, и хотя и с гордостью носит звание знати и еще более пышные титулы, по существу своему остается совершенно отличной, как по природе, так и по происхождению, от рыцарской аристократии, обязанной своим возникновением военным успехам и владению землей.

Чистая демократия, естественное следствие равенства состояний на ограниченной территории, занимает такое из ряда вон выходящее положение, что государство неизбежно с большой быстротой превращается в монархию или аристократию.

В Италии, Флорентийская республика, избавившись от аристократии, которая была естественным следствием ее обширной торговли, попала под власть Медичи.

Но не менее справедливо, что все эти республики были основаны демократией. В этих коммерческих республиках, где из двух великих двигателей власти: военной силы и денег существует, так сказать, только последний фактор, богачи-капиталисты становятся аристократией по отношению к народу, так как над ними нет никого, тогда как в монархиях они остаются демократией в противоположность рыцарской знати и военным.

Федерация, объединяющая некоторые республики Европы, точно также связана с природой республиканского правительства и не нарушает изложенных мною положений, утверждающих, что на движимой собственности зиждется государственное единство.

Вот в чем тут дело! Вообще говоря, торговая республика менее всего расположена к федерации, и так как вся власть в ней принадлежит городам, основной же чертой, отличающей купцов, является крайнее соревнование; можно быть уверенным, что город наиболее могущественный захочет поработить и разорить остальные, и если последние не захотят подчиниться, они обособятся от него, если только не будет какого-нибудь внешнего могущественного основания, противодействующего этим естественным склонностям.

Каково бы ни было правительство страны, и из каких бы источников ни проистекала власть, она осуществляется, если можно так выразиться, при помощи двух основных орудий: это – люди и богатства военная сила и деньги.

Так как эти два способа управления являются главными опорами власти, то тот способ, как они существуют и распределяются в каждой стране, должен могущественным образом влиять на форму ее правления; например ясно, что любое правительство, не может распространять свою власть на большую территорию, чем та. которой оно может владеть при помощи присущего ему органа власти.

Я сказал, что, оставляя в стороне Швейцарию, представляющую исключение в системе наших современных установлений, все наши европейские республики основываются на ремеслах и торговле; и первым законом торговой республики является то обстоятельство, что у нее не должно быть армии или что, по крайней мере, воинская сила в ней должна играть крайне подчиненную роль, отсюда легко сделать тот вывод, что территория не должна превосходить пределов, доступных управлению одной силой богатства. Но сначала мне нужно доказать предыдущее положение.

Во всякой стране, где существует значительная военная сила, неизбежно она будет иметь преобладающее влияние; власть принадлежит тем, кто ею располагает: а потому законы страны должны предоставлять власть тем, в руках у кого армия, или армия изменит сама эти законы.

В силу этого, в военных республиках, как, например, в Риме и Спарте народ сам был вооруженной силой; при феодальном строе, в различные периоды его развития, военная сила находится в распоряжении землевладельцев, в монархии король, главным образом, является полководцем. Но в торговых республиках народ, состоящий из рабочих и купцов не владеет оружием и его представители власти не полноводны. Уклад жизни, богатства и власть здесь основаны на мирных занятиях, вооруженная сила является чем то чуждым по отношению к правительству, и, не входя в его состав, существуя на ряду с ним она должна на него напасть и стереть его с лица земли.

Вот почему страна, в значительной мере подверженная вторжениям, с трудом может существовать в форме торговой республики, так как средство, обеспечивающее ее безопасность, стремится к изменению ее строя. Можно заметить, что Голландия, хотя и защищенная водными границами и малым естественным плодородием своей почвы, в результате происходивших войн всегда приходила к восстановлению штатгальтерства и предоставлению ему возможно большей силы. Там, где необходима армия, главой ее должен быть сторонник конституции, иначе беспрестанно придется опасаться превращения временного военачальника в тирана.

Торговые республики в известные моменты своего существования достигают чрезвычайного богатства и обычным следствием этого является жажда завоеваний. Это заблуждение грозит им гибелью. Достаточно изучить политику Карфагена и Венеции по отношению к их армиям и к их полководцам, и вы увидите поразительное противоречие между их жаждой завоевания, с одной стороны, и недоверием и придирчивостью к армии, с другой: обоим государствам приходилось вести войну при помощи иностранных наемников; Венеция выбирала военачальников из числа собственных граждан, Карфаген же предоставлял командование исключительно не пользовавшимся уважением искателям приключений; но, во всяком случае, всегда мы видим одинаковые заботы о том, как бы держать в должных границах, контролировать и принизить своих полководцев. Отсюда происходит, что помимо опасности потерять свою внутреннюю свободу вследствие отважного покушения со стороны одного из этих вождей, оба государства подвергаются еще большей опасности потерять свою независимость под напором соседей. Они вызвали всю ту ненависть и всю ту зависть, которые являются следствием неумеренных стремлений и расширению, и никогда не решались придать своим военным силам ту силу и развитие, на которые они способны. Вследствие этого погиб Карфаген; после того как он вызвал ненависть к себе Рима, был момент, когда он мог уничтожить своего противника, но недоверие к Ганнибалу помешало воспользоваться этим моментом; принося в жертву своей внутренней политике возможность развить свои внешние успехи до крайних пределов, это государство в скором времени само пало от рук врага, торжествующего в свой черед в силу того, что ему не приходилось принимать подобные меры вследствие общего духа, проникающего его строй.

Таковы же почти и судьбы Венеции: вызвав своим честолюбием образование против себя сильного союза, это государство, из-за дурного военного устройства, в минуту опасности оказалось почти беззащитным; оно, правда, избежало окончательной гибели, но этим оно было обязано политике своих неприятелей скорее, чем собственным усилиям; между судьбою Карфагена и между судьбою Венеции та разница, что Карфаген должен был бороться с одним только соперником, поставившим единственной целью своих стремлений и своей политики уничтожение противника; Венеции же, к счастью, пришлось помериться силами с политическим союзом; и когда она была на краю гибели, ее спасли раздоры .в среде неприятелей, имеющих различные намерения и интересы.

Но, однако, справедливо, что задолго до ослабления своей реальной силы вследствие расстройства торговли, она потеряла завоевания, сделанные на материке, которые можно было делать и сохранять только при помощи военной силы, и обладала только небольшой территорией, над которой мог властвовать могущественный город, и своими заморскими владениями, которые можно было держать в повиновении и защищать силой флота.

Действительно, превосходство богатого города ведет к его обогащению и подчинению его власти окрестных деревень и мелких городов; благодаря же морской силе, торговая республика может возместить отсутствие столь опасного для нее орудия, как могущественная армия; мощный флот является естественным следствием обширной торговли, большого, богатства и цветущей промышленности; он вполне соответствует преимуществам этого государства, вполне годится для завоевания и охраны установлений, необходимых для его торговли, он не может угрожать гражданской свободе; пользуясь почти во всех случаях людским составом, подчиненным гражданину-купцу, флот вполне соответствует потребностям такой страны.

Единство государства требует центральной власти, к которой бы тяготели все части. Так как в монархиях таким центром является король и наиболее существенной чертой королевской власти служит командование армией, монархия в состоянии объединять всю ту территорию, которая может охраняться большой армией; но в республиках центром единства государства может быть только город, и в особенности в тех странах, где все держится на торговле, с государственным строем несовместимо существование вооруженной силы. В торговых республиках политическое единство, таким образом, будет охватывать лишь такую, территорию, которая может быть под властью большого города, обходящегося без помощи армии, и таков здесь неизбежный предел роста государства, в тех же случаях, когда более обширное государство ходом событий принуждено принять республиканскую форму правления, и когда опасности, грозящие ему со стороны соседей, не позволяют ему разбиться на столько независимых государств, сколько существует городов оно вступит в федерацию: таков политический строй Голландии. Если бы у Голландии не было опасных соседей, то, представляя территорию слишком обширную для господства только одного города и заключая несколько городов достаточно значительных для того, чтобы быть каждому государственным центром, она могла бы разбиться на несколько республик, совершенно независимых и соперничающих между собой; опасности, грозящие извне, вопреки естественному действию торговли, поддерживают здесь федеративное правительство, и, если бы штатгальтеру удалось сосредоточить в своих руках в такой же мере денежную силу, в какой он владеет армией, эта федерация уступила бы скоро место монархическому единовластию.

Сделаем же из этих наблюдений то заключение, что аристократия и федеративный строй, которые мы видим в ряде торговых республик

Европы, вовсе не противоречат изложенным мною общим принципам: во-первых, ввиду того, что аристократия их не имеет ничего общего с феодальной аристократией и является лишь в некотором роде выродившейся демократией; во-вторых, потому что федерация устанавливается не по собственному желанию, но вследствие того, что территория, которой может владеть республиканское правительство, незначительна по сравнению с той, которая властно требуется его безопасностью, в силу чего можно сказать, что в этих государствах внешнее влияние резко изменяет внутренне присущую им форму правительства.

Глава X рассматривает происхождение монархии. Во всяком государстве имеется налицо монархический элемент, поскольку повсюду существует стремление к централизации и установлению единой сильной власти.

Развитие движимой собственности дает возможность монархии возобладать над аристократией. Дальнейший ход событий зависит от организации армии. Если армия состоит из однородных частей специально обученных, отделенных от страны и находящихся в распоряжении центральной власти, то мы, в конце концов, приходим к военной деспотии. Устройство вооруженной силы в виде народной милиции приводит к федеративному строю. Наконец третий тип правлений, возможный здесь,— это ограниченная монархия.

«Если условия жизни в стране таковы, что народу удается получить преобладание над военной силой, которой располагает правитель, то демократия приобретает свою долю участия в государственной власти и монархия сочетается с народным представительством» (стр. 55).

Вся задача в том, чтобы установить равновесие между аристократией и демократией. Этого достигает «королевская власть, возвышаясь, как над первой, так и над второй, парализуя одну другой и тем добиваясь их подчинения: сначала она принижает знатных при помощи денег, полученных от народа, затем она покоряет народ путем распространения дворянских традиций, превращающихся в чувство военной дисциплины».

Барнав рисует идиллическую картину представительной монархии, за установление которой он столько боролся в течение своей бурной политической деятельности. От этой картины он не может оторвать глаз (стр. 60).

Глава кончается критикой понимания монархии у Монтескье, который переходное состояние, то, что он непосредственно мог наблюдать в Европе, принял за прочную политическую форму.

Глава XI содержит применение этих общих соображений к историческим судьбам правительств Европы: § 1 — континентальные страны, § 2 — прибрежные страны. Главным фактором развития является здесь гео графическое положение: близость к морю способствует росту движимой собственности, большая или меньшая защищенность стран от нападения извне обусловливает большую или меньшую правильность в развитии социальных отношений. § 2 дает широкое сравнительное описание политической жизни Испании, Англии и Франции, за два с половиной века, предшествовавших французской революции.

Описание политической эволюции Франции служит естественным переходом к выяснению «непосредственных причин, вызвавших французскую революцию» (гл. XII). Наконец, последняя глава «сочетание сил, влиявших на ход революции», дает в зародыше анализ революции, как столкновения классов — сословий и обосновывает соглашательскую с королевской властью позицию Барнава, принципиальность которой становится ясной из соображений, развитых в предыдущих главах.

Хрестоматия по французскому материализму.
Вып. 2, Пг., 1923. С. 186-211.