Робеспьер, отсутствовавший в Комитете в течение двух месяцев [сам он говорил в своей последней речи о 6 неделях – перев.] перед Термидором, выходя из Комитета, должен был изложить Конвенту мотивы, которыми при этом руководствовался. К нему приходили делегации от Комитетов общественного спасения и общей безопасности с просьбой от имени Отечества, от имени армий, не выступать с подобным заявлением, ибо, говорили они, оно окажет пагубное воздействие и внесет раздор не только среди высших властей государства, но и среди народа: от этого выиграют только враги. Его заклинали не становиться причиной бедствий, которые могли бы последовать. Робеспьер принес эту жертву то ли ради общественного спокойствия, то ли ради собственной безопасности… Членам Комитетов говорили, что это решение возмутительно; тем более что Робеспьер возвращался к идее умеренности. Это всего лишь с досады, отвечали Комитеты, как бы то ни было, Робеспьер все еще пользуется влиянием. Комитеты в это время вынашивали проект отправить в миссии самых энергичных депутатов, чтобы добиться решения о приостановке заседаний Конвента на неопределенный срок. На время их отсутствия он возложит управление Республикой на три правительственные Комитета. Этот проект надлежало привести в исполнение сразу же после ареста 32 депутатов и многих известных граждан… Когда я вошел в Комитет, куда был вызван сразу же после разговора с Фукье-Тенвилем, только Робеспьер взял слово, чтобы спросить, есть ли у меня, как его предупредили, доказательства того, что Келлерман изменяет; а также каково мое мнение о Гоше, которого военное бюро предлагает отдать под суд. «Мы поручили Фукье, добавил он, проконсультироваться с тобой об этом». Я ответил: «Я в самом деле собираюсь посовещаться в приемной с Фукье, с которым не знаком, и присутствие которого вызывает ужас у депутатов, которые, как и я, ожидают приема». Фукье сообщил мне о замыслах Комитета; он показал список, довольно длинный, тех, кого он должен предать суду. Во главе его стоял Келлерман, затем Гош, в отношении которых я засвидетельствовал уважение и доверие республиканца. «В таком случае я их вычеркиваю». Пока он это проделал, я не отрывал взгляда от листа, и добился, чтобы еще несколько имен было зачеркнуто. Тогда Фукье сказал: «Вы видите, что я всего лишь исполняю приказы; вам следует представить отчет Комитету. Все было исполнено; один только Робеспьер не одобрил. …Комитеты не решились привести в исполнение свой план захватить власть после того как запугают Конвент, то ли потому что сторонники Робеспьера этом противодействовали, то ли потому что эти исполнители этих проектов своей разобщенностью пробудили Конвент и породили объединение депутатов… etc.

О существовании этого фрагмента из черновиков к мемуарам Барраса (опубликован в: Lettres autographes et documents historiques sur la Revolution francaise (collection de M. Patrice Hennessy). P., 1958.) мне сообщила Юлия Гусева, лучший в России знаток литературы, посвященной Большому террору Французской революции:

«Что касается попытки Робеспьера официально уйти в отставку вскоре после принятия закона 22 прериаля, то сообщает об этом никто иной, как Баррас. Поскольку в данном случае он свидетельствует фактически в пользу своего политического противника, не вижу оснований этому свидетельству не доверять. Кроме того, Баррас обыкновенно был хорошо информирован о том, что происходило в Комитете».

Не могу с этим не согласиться, как и с тем, что в той части, где идет речь о «заговоре Комитетов» подробности выглядят достаточно фантастично…

Текст дается в совместном переводе. – El.