Заметки против дантонистов

1. В течение нескольких лет

2. Выбросить

3. Исправить

4. Убавить

5. Рассмотреть

6. Неверно

7. Объяснить

8. Объяснить

9. Они опасны

10. Дантон хорошо себя показал. Посольство Фабра у Дюмурье. В своих письмах Дюмурье хвалит брата Фабра.

11. Поездка Шометта в Ньевр, где началась религиозная интрига. Общество в Мулене в наглом адресе критикует декрет Конвента о свободе культов и превозносит принципы Эбера и Шометта. Фабр тоже проявил себя в религиозной интриге; он спровоцировал предложение о почтении к первым актам по этому вопросу и выступал против этой системы в разговоре с патриотами.

12. Все оказались виновными во всех этих преступлениях сразу.

План Фабра и его сообщников состоял в захвате власти и подавлении аристократией свободы для того, чтобы дать Франции тирана.

Была одна клика, которую Фабр прекрасно знал. Это была клика Эбера, Проли, Ронсена. Эта клика была опорой, которую Фабр хотел дать своей клике; поднимая знамя самого пылкого патриотизма, она в то же время нападала на него. Таким образом Фабр надеялся подорвать доверие к патриотизму, приостановить революционные меры и толкнуть деятельность Конвента в противоположном направлении, вплоть до модерантизма и аристократии. Так как главари этой клики смешивались с пылкими патриотами, нанося им в то же время удары, он поставил себе целью подавить одним ударом патриотов, в особенности тех, которых подозревали в сношениях с этими главарями, и тех, кто выполнял общественные функции, имеющие значение для успеха революции.

Между тем Фабр не разоблачал заговор энергично, он слегка нападал на нескольких лиц; не раскрывая всю клику, он не нападал на них первый и не наносил им сильных ударов; он больше любил выдвигать вперед несколько человек, которых и заставлял действовать.

Заговорщик не может раскрыть глубину заговора, не разоблачив самого себя. Его репутация была столь гнусной и его преступления столь известны, что он подвергся бы сокрушительным возражениям со стороны его противников, если бы он стал беспощадно бороться с ними и если бы он не пытался присоединить их сторонников к своей собственной клике. Надо думать, что он был с ними не в таких плохих отношениях, как он хотел показать; ведь он нападал на них так, чтоб поднять доверие к ним.

Против заговорщиков он приводил только лишь неопределенные и мелкие факты, в то время как мог обвинить их в преступлениях. Они пользовались репутацией патриотов, а он неожиданно добился их ареста слабо мотивированным декретом, который, казалось, был продиктован страстью и дискредитирован репутацией тех, кто потребовал его издания. Казалось, что заключенные были пылкими патриотами, притесняемыми интриганами, подымавшими флаг модерантизма. Можно ли было лучше служить заговорщикам накануне совершения их покушений? Было обещано представить против них факты. Комитет общественной безопасности около двух месяцев напрасно ждал их. Когда же Комитет сделал свой доклад, Фабр, казалось, отрекся от своего доноса. Дантон оправдывал заговорщиков, сохранив за собою право проявить ту же снисходительность к их противникам, т. е. к Шабо и его сообщникам и, в частности, к его другу Фабру.

В действительности Фабр имел непосредственно в виду не заговорщиков, вместе со своими сторонниками он хотел захватить истинных патриотов и Комитет общественного спасения.

Они не переставали клеветать на Паша и Анрио¹⁹²; они интриговали, произносили громовые речи главным образом против Комитета общественного спасения. Писания Демулена, писания Филиппо были направлены к этой цели; начиная с месяца¹⁹³..., по-видимому, подготовляли уничтожение Комитета; было предложено и было принято декретировать его обновление¹⁹⁴. Имена главарей клики вошли в список, который должен был изменить его состав. Конвент отменил свой декрет — продолжали препятствовать действиям Комитета, клеветать на него. Его заранее обвиняли во всех несчастливых обстоятельствах, каких ожидали. Все враги свободы распустили слух о том, что Комитет хотел сдать Тулон и покинуть департаменты, расположенные за рекой Дюранс; и эта клевета распространялась во всем Конвенте. Только лишь победы в Тулоне, Вандее и на Рейне защитили Комитет; но клика продолжала подготовлять в тиши свою систему интриг и наветов и роспуск правительства. Остервенение, с каким стремились распустить правительство в момент" его успехов, поспешность, с какой хотели захватить власть, имели целью победу аристократии и возрождение тирании. В то самое время, в которое нападали на Комитет, распространяли эти писания против свободы, в которых требовали оправдания контрреволюционеров, проповедовали доктрину самого предательского фельянтизма, Фабр стоял во главе этой системы контрреволюции; он инспирировал Демулена; само название этой брошюры было предназначено для примирения общественного мнения с главарями этой когорты, скрывавшей свои планы под названием Старый кордельер, под именами ветеранов революции. Дантон, в качестве председателя Старого кордельера, редактировал корректуру его номеров, с его согласия вносили в них исправления. Его влияние и его руку узнавали в писаниях Филиппе и даже Бурдона. Обеды, тайные сборища, где они председательствовали, были посвящены распространению принципов контрреволюции и подготовке торжества интриги. В это же время принимали перед решеткой вдов лионский заговорщиков, заставляли декретировать пенсии для вдов контрреволюционеров, казненных мечом правосудия, добивались декретов, освобождавших заговорщиков от несения наказания за их преступления, и стремились сплотить вокруг себя богатых и аристократию. Что еще могли сделать заговорщики при этих обстоятельствах? Те, кто делали такие попытки в это время, в более благоприятных развитию их системы обстоятельствах, действовали бы и говорили бы открыто, подобно Лафайету.

Они виновны в стремлении путем интриг разрушить республиканское правительство и приостановить революционные меры.

Камилл Демулен, по причине изменчивости его воображения и по причине его тщеславия, был способен стать слепо преданным приверженцем Фабра и Дантона. Таким путем они толкнули его к преступлению; но они привязали его к себе только ложным патриотизмом, который они напустили на себя. Демулен проявил прямоту и республиканизм, пылко порицая в своей газете Мирабо, Лафайета, Барнава и Ламета в то время, когда они были могущественными и известными, и после того, как он раньше искренне хвалил их.

Дантон и Фабр были тесно связаны с Лафайетом и с Ламетами; Дантон был весьма обязан Мирабо: тот оплатил за Дантона его пост адвоката при совете; уверяют даже, что этот пост был дважды оплачен. Факт внесения платежа легко доказать.

Друзья Мирабо открыто похвалялись, что они закрыли рот Дантону; и пока Мирабо жил, Дантон оставался нем.

Я вспоминаю случай, которому я в то время не придавал значения. В первые месяцы революции, как-то во время обеда с Дантоном, он упрекнул меня в том, что я порчу доброе дело, устраняясь от линии, которой держатся .Барнав и Ламеты, которые уже тогда начали отклоняться от принципов народного дела.

В то время, когда появились номера Старого кордельера, отец Демулена выразил ему свое удовлетворение и нежно обнял его. Присутствовавший при этой сцене Фабр заплакал, и удивленный Демулен не сомневался более в том, что у Фабра чудесное сердце, а следовательно, он патриот.

Дантон пытался подражать таланту Фабра, но безуспешно, как это доказывают беспомощные и смешные усилия, которые он употребил для того, чтобы заплакать сперва на трибуне в Якобинском клубе и затем у меня.

Одна черта Дантона показывает его неблагодарную и черную душу: он открыто превозносил последние произведения Демулена. Он посмел потребовать в Якобинском клубе свободы печати для них, в то время, когда я предложил для них честь быть сожженными. Во время последнего визита, о котором я говорю, он с презрением говорил со мной о Демулене. Он приписывал отклонения Демулена частному и постыдному пороку, но совершенно чуждому революции. Леньело был свидетелем этого разговора. Сдержанность Леньело показалась мне подозрительной; он упорно хранил молчание. Этот человек¹⁹⁵ в принципе сам разбивал орудия, которыми пользовался. Они дискредитированы. Он никогда не защищал ни одного патриота, никогда не нападал ни на одного заговорщика, но в последнем избирательном собрании произнес панегирик Фабру; он утверждал, что связи Фабра с аристократами и его длительные исчезновения с революционного горизонта были согласованы между ними и являлись шпионажем с целью узнать секреты аристократии.

В течение своего кратковременного министерства Дантон подарил Фабру, которого избрал своим хранителем печати и своим личным секретарем, крупные суммы из государственного казначейства. Он выдал ему самому 10 000 франков. Я слышал его признания о жульничествах и кражах Фабра, как, например, кражу обуви, принадлежавшей армии, склады которой были в ведении Фабра.

Он не дал Адриену Дюпору убежища, как сказано в докладе, но Адриен Дюпор, который 10 августа согласовал с двором резню народа, будучи арестован и заключен довольно долго в тюрьмах Мелена, был освобожден по приказу министра юстиции Дантона. Шарль Ламет, заключенный в тюрьму в Гавре, также был освобожден, не знаю каким образом. Дантон открыто отклонял все предложения, которые я ему делал об уничтожении заговора и о том, чтобы помешать Бриссо снова возобновить козни, под предлогом, что следует заниматься только войной.

В сентябре он послал Фабра послом к Дюмурье. Он утверждал, что целью его миссии было примирить Дюмурье и Келлермана¹⁹⁶, которые, по его предположению, поссорились. А Дюмурье и Келлерман в своих письмах Национальному конвенту всегда говорили о своей тесной дружбе.

Когда Дюмурье появился перед решеткой, он назвал Келлермана своим близким другом, а результатом этого союза было спасение короля прусского и его армии. И как мог быть Фабр посредником для двух надменных генералов, считавших себя творцами судеб Франции!

Напрасно с тех пор жаловались Дантону и Фабру на жирондистскую фракцию: они утверждали, что никакой фракции не было и что все эти жалобы были результатом тщеславия и личной злобы. В то же время у Петиона, когда я объяснял планы Бриссо, Фабр и Дантон присоединились к Петиону, уверяя в невинности своих намерений.

Когда я представил Дантону систему клеветы Ролана и бриссотинцев, распространяемую всеми общественными газетами, Дантон мне ответил: «Что за важность! Общественное мнение это шлюха, потомство это глупость!»

Слово добродетель вызывало смех Дантона; нет более прочной добродетели, говорил он шутя, чем добродетель, которую он проявлял каждую ночь со своей женой. Как мог человек, которому всякая моральная идея чужда, быть защитником свободы?

Другим правилом Дантона было то, что надо пользоваться мошенниками. И действительно он был окружен самыми гнусными интриганами. Он проповедовал такую терпимость к пороку, что она должна была привлечь к нему столько сторонников, сколько существует развращенных людей на свете. Он сам раскрыл секрет своей политики замечательными словами: «То, что делает наше дело слабым,— говорил он истинному патриоту, чувства которого он будто бы разделял,— это суровость наших принципов, пугающая многих людей».

Не следует забывать чаепития у Робера, на которых Орлеан¹⁹⁷ сам приготовлял пунш, на которых присутствовали Дантон и Вимпфен¹⁹⁸. Туда стремились привлечь возможно большее число депутатов Горы для того, чтобы совратить ях или скомпрометировать.

Во время избирательного собрания я изо всех своих сил противился выставлять имя д'Орлеана, я напрасно хотел внушить свое мнение Дантону; он отвечал мне, что имя какого-нибудь принца крови сделает Национальный конвент более внушительным в глазах королей Европы, в особенности если оно будет названо последним депутатом. Я ответил, что гораздо важнее будет, если его назовут лишь последним заместителем. Я его не убедил; доктрина Фабра д'Эглантина это была та же доктрина его хозяина или ученика, не знаю хорошо, чья именно.

Шабо голосовал за д'Орлеана. Я тихонько выразил ему свое удивление и огорчение, но он громко воскликнул, что его мнение свободно.

Можно было заметить растерянность Фабра д'Эглантина и многих других, когда я серьезно внес предложение изгнать Бурбонов, которых вожаки правых с таким искусством выдвинули вперед, и то согласие, с которым бриссотинцы и интриганы Горы отвергли это предложение. Это противоречие легко объяснимо. Предложение, внесенное правыми, популяризовало д'Орлеана и потерпело неудачу из-за сопротивления Горы, обманутой этой вероломной игрой; внесенное монтаньяром, это предложение разоблачало д'Орлеана и погубило бы его, если бы правые сами не воспротивились ему. Я внес предложение незадолго до того времени, когда заговор д'Орлеана и Дюмурье должен был разразиться и действительно разразился¹⁹⁹. В то время бриссотинцы продолжали обманывать Конвент, и общественное негодование прекратилось после того, как взяли под охрану жандарма д'Орлеана и Силлери, которые сами смеялись над этой комедией, давшей им предлог говорить с трибуны языком Брута. Тогда-то Дантон и Фабр не только не разоблачили эти преступные маневры, но соглашались со всеми намерениями своих вождей. Прибавьте к этому раскрытие измены в Бельгии.

Рассмотрите все политическое поведение Дантона, и вы увидите, что репутация гражданской доблести, которую ему приписывали, была делом интриги и что не было ни одной преступной против свободы меры, которую он не принял бы.

В первые дни революции он угрожал Двору и произносил пылкие речи в Клубе кордельеров, но вскоре он связался с Ламетами и договаривался с ними. Он дал Мирабо возможность совратить его и показал себя перед наблюдателями врагом суровых принципов. Вплоть до резни на Марсовом поле, о Дантоне более ничего не было слышно; в Якобинском клубе он поддержал предложение Лакло²⁰⁰, которое явилось предлогом этого бедствия и которому я противился. Его называли вместе с Бриссо составителем петиции. Две тысячи безоружных патриотов были убиты сателлитами Лафайета. Другие были брошены в тюрьму. Дантон удалился па родину в Арси-сюр-Об, где жил спокойно в течение нескольких месяцев. Признаком соучастия Бриссо в резне на Марсовом поле считали то, что после этого дня он продолжал мирно разгуливать по Парижу; но разве менее удивительным было спокойствие, которым наслаждался Дантон в Арси-сюр-Об? Разве там труднее было бы добраться до него, чем в Париже, если бы он в то время был объектом ненависти и ужаса для тиранов?

Патриоты долго вспоминали об этом трусливом удалении от общественного дела и затем отмечали, что во все критические моменты он удалялся от дел.

Во все время существования Законодательного собрания он хранил молчание. В период тяжелой борьбы якобинцев против Бриссо и жирондистской партии он оставался нейтральным. Сначала он склонялся к их предложению — объявление войны. А затем под давлением упреков со стороны патриотов, доверие которых он узурпировал и не хотел терять, он как будто вымолвил слово в мою защиту, заявив, что внимательно следит за обеими партиями, и погрузился в молчание. В то время, когда он видел, что я остался один, подвергаясь клевете и преследованиям этой всемогущей клики, он сказал своим друзьям: «Если он хочет погубить себя, пусть погибает, а нам вовсе незачем разделять его судьбу». Лежандр сам передал мне эти слова, которые он слышал.

Когда Двор замышлял заговор против народа, а патриоты против Двора, в то время, когда продолжались движения, подготовившие день 10 августа, Дантон находился в Арси-сюр-Об; патриоты отчаялись увидеть его вновь. Однако под давлением их упреков, он был вынужден показаться и прибыл накануне 10 августа; и в эту роковую ночь он хотел было лечь спать, но окружавшие его лица заставили его отправиться в свою секцию, где собрался Марсельский батальон. Там Дантон энергично выступал: восстание уже было решенным и неизбежным. В это время Фабр вел переговоры с Двором. Дантон и Фабр утверждали, что последний оставался там только для того, чтобы обмануть Двор.

Я отметил несколько фактов из его недолгого министерства. Каково было его поведение в период Конвента? Марат был обвинен вождями клики правых. Дантон начал с заявления, что не любит Марата, и протестовал против того, что он изолировался и будто отдалялся от своих коллег, которых преследует клевета; он восхвалял себя или оправдывался.

Робеспьер был обвинен; он не произнес ни одного слова, разве только для того, чтобы отстраниться от него.

Ежедневно оскорбляли Гору; Дантон хранил молчание. На него самого нападали, он прощал, он беспрестанно представлял себя перед заговорщиками терпимым примирителем; он открыто объявлял своей заслугой то, что никогда не доносил ни на Бриссо, ни на Кондорсе, ни на какого-нибудь врага свободы! Он всегда протягивал им оливковую ветвь и залог союза против суровых республиканцев. Единственный раз, когда он выступил с энергией, его к этому принудила Гора, и говорил он только о себе. Когда Дюко обвинял его в том, что он не дал отчета, он угрожал правым гневом народа, как будто это было орудием, которым он мог располагать. Он окончил свою речь предложением мира. В период бурных дебатов свободы и тирании патриоты Горы возмущались отсутствием Дантона или его молчанием; его друзья и он сам искали в том оправдания в его лени, в его полноте, в его темпераменте. Он прекрасно умел выходить из своего оцепенения, когда речь шла о защите Дюмурье и его соучастников генералов, восхвалять Бернонвиля, которого интриги Фабра привели в министерство.

Когда какая-нибудь новая измена в армии давала патриотам предлог вызвать строгие меры против заговорщиков внутри армии и против изменников в Конвенте, он заботился о том, чтобы о них забыли или изменили эти меры, беспрестанно обращая внимание Собрания на новые наборы людей.

Он не желал смерти тирана; он хотел, чтобы удовлетворились его изгнанием, как и Дюмурье, прибывший в Париж с Вестерманом, посланцем Дюмурье к Жансонне и всем генералам, его соучастникам, с тем, чтобы погубить патриотов и спасти Людовика XVI. Сила общественного мнения определила его мнение, и он голосовал против своего первоначального взгляда, так же как и Лакруа, этот позорный заговорщик, с которым он смог объединиться в Бельгии только путем преступления. Доказательством тому служит странный мотив, который Дантон привел в объяснение этого союза. Таким мотивом было то, что, по заявлению Дантона, он склонил Лакруа к голосованию за смерть тирана. Как мог он выполнить роль посланца перед таким закоренелым грешником с целью привлечь его к доктрине, которую сам отвергал?

Он с ужасом встретил революцию 31 мая; он пытался добиться ее поражения или обратить ее против свободы, требуя головы генерала Анрио под предлогом, что последний нарушил свободу членов Конвента, отдав приказ окружить Конвент. А это было необходимо для достижения цели восстания — ареста заговорщиков.

Затем, во время недостойного шествия в Тюильри, Эро, Лакруа и он хотели арестовать Анрио, а потом обвинили его в том движении, благодаря которому ему удалось ускользнуть от насильственного акта, который должен был обеспечить торжество тирании. Тут-то Дантон проявил все свое коварство. Не сумев совершить это преступление, он, смеясь, посмотрел на Анрио и сказал ему: «Не бойся, иди всегда своей дорогой!», желая дать ему понять, что он будто бы порицал его из приличия и из политических соображений, но что в душе он был с ним согласен. Вскоре после этого он встретил генерала в буфете и ласково предложил ему стакан вина, говоря ему: «Чокнемся и никакой злобы!». Между тем, на другой же день, несомненно раздраженный благополучным исходом восстания, Дантон осмелился с трибуны клеветать на Анрио самым ужасным образом и сказал между прочим, что его и некоторых из его коллег хотели убить. Эро и Лакруа беспрестанно распространяли ту же клевету против генерала, которого собирались убить.

Я слыхал, как Лакруа и Дантон говорили: «Ввиду того, что у Бриссо фальшивый паспорт, ему следовало бы быть некоторое время на виду».

Лакруа говорил: «Если вы убьете их, следующее законодательное собрание сделает с вами то же самое». Дантон употребил все свои усилия для спасения Бриссо и его соумышленников. Он воспротивился их наказанию: он хотел, чтобы в Бордо были посланы заложники. Он послал в Кальвадос к Вимпфену посла.

Дантон и Лакруа стремились распустить Национальный конвент и ввести в действие конституцию²⁰¹.

Однажды Дантон мне сказал: «Досадно, что мы не можем внести предложение об уступке американцам наших колоний; это было бы средством заключить союз с ними». После этого Дантон и Лакруа провели декрет, вероятным результатом которого была бы потеря наших колоний.

Во все времена их взгляды были такими же, как взгляды бриссотин-цев. 8 марта они хотели вызвать ложное восстание для того, чтобы предоставить Дюмурье предлог, которого он искал, пойти на Париж, и не с неблаговидной ролью роялистского мятежника, а с видом мстителя за Конвент. Дефье сигнализировал об этом якобинцам: толпа народа направилась к Клубу кордельеров и оттуда к Коммуне. Одновременно Фабр немало потрудился для того, чтобы вызвать движение, из которого бриссотинцы извлекли столь большую выгоду. Меня уверяли, что Дантон посетил Паша, уговаривая его поднять восстание, говоря, что если для этого нужны деньги, то он может добыть их в Бельгии.

Дантон хотел амнистии для всех преступников; он открыто говорил об этом; он, следовательно, хотел контрреволюции. Он хотел роспуска Конвента, а затем уничтожения правительства: он, следовательно, хотел контрреволюции.

В своих заметках Фабр указывает как на доказательство заговора Эбера его наветы на Диллона и Кастелана²⁰², а Демулен, инспирированный Фабром, превозносил Диллона.

Вестерман — герой клики; она поставила его вне закона, заставив издать декрет о том, что он не подлежит аресту. В момент заговора Вестерман был вызван ими в Париж. Вестерман — лицемер, изменник, участник мятежной партии Дюмурье, ее грязный последыш! Какое сопоставление!

8 марта Дантон добивался, чтобы Париж был покинут, а Дюмурье оставлен во главе армии, что являлось верным средством сдать Париж клике Дюмурье, не задержав неприятеля, с которым он договорился, и, главное, не подавив измену; эта мера была охотно принята бриссотинцами. В тот же день Дантон в мэрии предложил поднять восстание, что было верным средством предоставить Дюмурье предлог, которого он добивался, чтобы пойти на Париж в качестве защитника Конвента против тех, кого он называл анархистами и разбойниками.

Восстание такого рода действительно произошло 10 марта, оно было на руку клике Дюмурье. Дефье подал сигнал восстания якобинцам, стараясь поторопить их принять необдуманное решение. Подготовленная заранее толпа влилась в клуб этого общества, отправилась в Клуб кордельеров, оттуда в Совет Коммуны просить его встать во главе восстания. Мэр и члены Совета с твердостью воспротивились этому. В тот же день Фабр волновался, бегал повсюду, стараясь вызвать это движение. Когда один депутат в коридоре Конвента спросил его, каково положение в Париже, Фабр ответил: «Движение приостановили, а оно зашло так далеко, как это было нужно». В действительности цель клики Дюмурье была достигнута. Предлогом, которого он добивался, для оправдания его мятежа были происходившие в Париже волнения. Он на них основывал свои мятежные манифесты, которые спустя некоторое время опубликовал против Горы, и наглые адреса, которые он посылал Конвенту.

Таким образом, Дефье безусловно был в согласии с жирондистской фракцией, а с трибуны Якобинского клуба он притворно вел с ней ужасную войну. Это был тот самый Дефье, который, произнося зажигательные речи против Бриссо, получил от Лебрена, друга и соучастника Бриссо, сумму в 3000 ливров для посылки курьеров, уполномоченных распространить на юге пламенные адреса, в которых грубо отзывались о жирондистских депутатах, но стиль которых был таков, что клевета и задуманный федералистами мятеж оправдывались; Дефье, который заставил арестовать этих курьеров именно в Бордо, откуда они были посланы в Национальный конвент и там послужили предлогом для преступных речей Жансонне и Верньо против Парижа, против Горы и против якобинцев. Это был тот самый Дефье, который после того как в течение долгого времени с трибун народных обществ оглашал преступления жирондистской фракции, давал в Революционном трибунале показания в их пользу. В этот же день, 8 марта, Фабр действовал так же, как Дефье, и однако он заявлял себя врагом Дефье. Он заявлял себя врагом Жиронды, он доносил на Дефье и жирондистов; он разоблачил Проли; уже был дан приказ об аресте Проли, а он завтракал и обедал с Проли. А для того чтобы нельзя было сделать из этого какого-нибудь заключения против него, он из предосторожности явился в Комитет общественной безопасности и сделал заявление, так же как в то время, когда он узнал об аресте Шабо. Он заявил в том же Комитете о 100 000 ливрах, которые Шабо получил для него.

Вот таким образом раскрывается вероломная игра мятежников, которые делают вид, что они борются между собой, в то время, когда они договорились держать честных патриотов между двумя армиями. Клика Дюмурье и д'Орлеанов была предназначена служить наиболее ярким примером этой притворной политики.

Фабр сказал, что Франция должна быть расчленена на четыре части. Это было также системой жирондистов. Он был согласен с жирондистами, и согласен с Эбером о результатах этой системы: о роспуске Конвента, уничтожении республиканского правительства, о безнаказанности предателей, о гибели патриотов, о гибели свободы. Все клики, неизбежно стремящиеся к этой последней цели, должны действительно согласовать результаты ее, и действуют ли их вожди согласованно или они разъединены — все равно, они должны пасть под мечом закона, который должен видеть только последствия их деятельности и интересы родины.

Проли, австриец, незаконнорожденный сын принца Кауница, является главным агентом иностранной клики. Эро полностью связан с Проли.

Эро совещается с заговорщиками, являясь другом Эбера и других.

Эро окружен всеми злодеями Европы, многих из них устроил вместе с Ламуреттом²⁰³, как об этом было установлено в Комитете общественного спасения; он писал в фамильярном тоне канонику из Труа, неприсягнувшему священнику, недавно гильотинированному, косвенным образом издеваясь над революцией, обещая ему свои услуги, предлагая ему в дальнейшем место в учреждении общественного воспитания. Это письмо находится в наших руках.

Эро — шпион иностранных дворов в Комитете общественного спасения, о действиях которого он сообщал в Вену через Проли и послал письмо де Форгу через одного из наших посланцев.

Один из мошенников, которыми Эро окружил себя, преследуемый как эмигрант и как заговорщик, был арестован Комитетом секции Лепелетье в квартире Эро. Когда Комитет общественного спасения одобрил этот арест, Эро горячо хлопотал за этого эмигранта и готов был злоупотребить своим званием депутата для того, чтобы заставить Комитет освободить его. Не сумев добиться этого, он тайно разыскал этого арестованного и был застигнут, когда совещался с ним.

Симон был с ним и разделял его преступление. Симон — товарищ, друг, соучастник Эро, что заставило Комитет принять решение подвергнуть его аресту.