Таков был конец Робеспьера и его партии, захваченных и умерщвленных в то время, когда он обдумывал план, каким образом вернуть террор к закону, революцию к порядку, а республику к единству. Побежденный людьми, из которых одни были лучше, а другие хуже его, он имел несчастие умереть как раз в день окончания террора, так что на него пала та кровь жертв казней, которые он хотел прекратить, и проклятия казненных, которых он хотел спасти. День его смерти может быть отмечен как срок, но не как причина прекращения террора. Казни прекратились бы с его победой так же, как они прекратились с его казнью. Божественное правосудие отвергло таким образом его раскаяние и принесло несчастие его добрым намерениям. Оно обратило его могилу в закрытую пропасть. Оно обратило память о нем в загадку, которую история страшится разгадать из страха быть несправедливой, произнеся слово «преступление», и возбудить ужас, сказав «добродетель»! Чтобы быть справедливым и поучительным, необходимо смело соединить оба эти слова, которые не должны стоять рядом, и образовать из них одно сложное слово. Или, вернее, придется отказаться от определения того, что не поддается окончательному определению. Этот человек не мог быть, и впредь не может быть определен.
В жизни его есть задача и задача великая: мудрое народовластие. Есть двигатель и двигатель похвальный: жажда истины и справедливости законов. Есть деятельность, которую нельзя не поставить в заслугу: смертельный бой с пороком, ложью и деспотизмом. Есть самоотвержение, неустанное, полное, как жертвоприношение в древности: это принесение в жертву своему делу своей молодости, покоя, счастья, честолюбия, жизни, даже самой памяти о себе. Наконец, есть средство, которое иногда законно, иногда отвратительно: популярность. Он льстит низким инстинктам толпы. Он раздувает подозрение. Он возбуждает зависть, вызывает гнев, отравляет месть. Он открывает вены общественному организму, чтобы излечить его от болезни; но он равнодушно смотрит, как из него уходят чистые жизненные соки одновременно с нечистыми, и не бросается между жертвами и палачами. Он не хочет зла, но терпит его. Он бросает в жертву тому, что считает необходимостью в своем положении, головы короля, королевы, их невинной сестры. Он жертвует ради воображаемой необходимости головой Верньо; из страха – головой Дантона. Он позволяет, чтобы его имя в течение восемнадцати месяцев служило вывеской эшафоту и оправданием смерти. Он надеется искупить впоследствии то, что не может быть искуплено никогда: преступление в настоящем – святостью будущих учреждений. Он опьяняется перспективой будущего всеобщего благополучия в то время, когда Франция трепещет на эшафоте. У него кружится голова от идей гуманизма. Он хочет вырвать посредством каленого железа все корни зла из общественной почвы, он присваивает себе права Провидения, имея творческое чувство и план в голове. Он ставит себя на место Бога. Он хочет сделаться гением-истребителем и творцом революции. Он забывает, что если бы все люди так обожествляли себя, то на земле остался бы лишь один человек, и этот человек добил бы всех остальных!
Ламартин А.
История жирондистов, т. 4, с 252-253.
Первое издание - 1847