Туристу, приезжающему в Аррас, в числе прочих достопримечательностей обычно показывают «отчий дом Робеспьера». Это довольно мрачное, ничем не примечательное серое здание на улице Рапортер. Двухэтажное, с одиннадцатью окнами по фасаду, крыльцом в пять ступеней и мансардой, оно своими размерами и солидностью говорит об известной состоятельности семьи, которая в нем проживает.
Дом этот давно привлекает внимание историков и много раз был описан в литературе. Оно и понятно: жилище великого человека! Комнаты, в которых он провел детство и юность, темные дубовые двери, ежедневно закрывавшиеся за ним, когда он шел в Совет Артуа, это крыльцо со щербатыми ступенями, по которым он спускался и поднимался столько раз... Кого из биографов это может оставить равнодушным?..
Не избежал соблазна и автор этих строк. В первом издании своего «Робеспьера» он вдохновенно рассказывал о мансарде, где протекало детство будущего трибуна, о спальне и гостиной, которые занимал Максимильен, возвратившись по завершении учебы из Парижа, вплоть до переезда в Версаль после его избрания в Генеральные штаты весной 1789 г. и куда он снова вернулся на отдых осенью 1791 г. Выходило, что в этом доме великий якобинец провел по меньшей мере девятнадцать-двадцать лет — больше половины своей короткой жизни!..
Увы! На поверку все оказалось выдумкой.
Нашелся дотошный историк, занявшийся разысканием и изучением метрик членов семьи Робеспьеров. И выяснилось поразительное обстоятельство. Свидетельства о крещении четверых детей господина Деробеспьера (отца трибуна) были оформлены в разных районах города!
— Ну и что же? — спросит удивленный читатель.
А то, что подобные акты оформлялись по месту жительства. Практически это значит, что в 1758 г. (год рождения Максимильена) семья проживала в округе Мадлен — им помечена метрика, в 1762 г. (год рождения его брата) — в округе Сент-Этьен, в годы рождения их сестер — в округах Сен-Жери и Сент-Обер! Оказывается, господин Деробеспьер-старший был весьма непоседлив и часто менял квартиры, переезжая в разные концы Арраса!
Но это далеко не все. Выяснилось, что и сам Максимильен не отличался большой привязанностью к определенному месту жительства. Сегодня можно считать установленным, что сразу по возвращении из Парижа, в 1781 г., он снял комнату на улице Сомон, в 1783 г. переехал к тетке на улицу Тринитер, в 1787 г. квартировал на улице Коллеж и в том же году поселился наконец на улице Рапортер. Значит, он провел в этом доме всего лишь полтора года!
Вот вам и «отчий дом»!..
Совсем по-иному выглядит история «дома Робеспьера» в Париже. В этот период его жизни мы не обнаружим столь частых переездов. Напротив, с середины 1791 г. Максимильен постоянно жил в одном месте. Установлены многие подробности, связанные с переездом Робеспьера в этот дом, с его квартирными хозяевами, их бытом, встречами, которые здесь происходили. Однако долгое время оставалось неясно, где находился сам «дом Робеспьера». По вопросу о его точном местонахождении между историками и литераторами более половины столетия шли горячие споры. Но прежде чем перейти к ним, познакомимся с некоторыми сторонами частной и общественной жизни трибуна в период его пребывания в этом доме.
Переехав из Версаля в Париж, депутат Учредительного собрания Робеспьер снял на двоих с одним молодым человеком комнату на улице Сентонж в квартале Маре. Это было для него не очень удобно, поскольку отсюда было далеко и до Тюильрийского манежа, где заседало собрание, и до Якобинского клуба, который Максимильен исправно посещал. Тем не менее он прожил на улице Сентонж до 17 июля 1791 г., и только кровавые события этого дня1 вынудили его переменить квартиру, что оказало немалое влияние на дальнейшую жизнь трибуна.
Возвращаясь вечером того дня домой, Максимильен стал свидетелем стычки на улице Сент-Оноре между национальными гвардейцами и членами Якобинского клуба, расходившимися после заседания. К Робеспьеру подошел знакомый якобинец и предложил переждать неспокойные часы в его доме, находившемся неподалеку. Робеспьер согласился. Он был так тепло встречен обитателями дома, что остался переночевать. А на следующий день перевез сюда с улицы Сентонж свои вещи. В этом доме он прожил почти безвыездно до падения якобинской диктатуры.
Новая квартира весьма устраивала Робеспьера. И не только потому, что находилась она в двух шагах от Тюильрийского манежа и Якобинского клуба, и даже не потому, что хозяин взял с него весьма умеренную плату. Главное заключалось в семье, которая приняла трибуна как родного и членом которой он фактически стал с первых же дней знакомства.
Глава семьи Морис Дюпле был честным тружеником. Ко времени встречи с Робеспьером ему минуло шестьдесят, но выглядел он много моложе. Этот невысокий коренастый человек в растрепанном парике и потертом камзоле был энергичен и расторопен, а в глазах его светилось спокойствие человека, уверенного в завтрашнем дне. Столяр по профессии, он имел небольшое мебельное предприятие, регулярный доход от которого позволил ему приобрести три дома, сдававшиеся под квартиры. Взыскательный хозяин и заботливый семьянин, Дюпле не был чужд философии Просвещения, а с начала революции стал завсегдатаем Якобинского клуба, где и встретился с Робеспьером, сделавшимся его любимым оратором и духовным вождем.
Семейство ремесленника-дельца было под стать добродетелям самого господина (а ныне гражданина) Дюпле. Жена его, Мари Франсуаза (в девичестве Вожуа), также происходила из семьи потомственных столяров. Она была на несколько лет старше мужа и обладала достоинствами образцовой матери и хозяйки; полностью разделяя взгляды мужа, она стремилась привить их дочерям и малолетнему сыну.
Из четырех барышень Дюпле в доме отца жили три: Элеонора, Виктория и Элизабет. Четвертая, Софи, в самом начале революции вышла замуж за провинциального адвоката и переехала к нему в Овернь. Хотя Морис Дюпле и стоял «выше суеверий», дочери его воспитывались в соседнем монастыре, что не помешало им в годы революции разделить убеждения, господствовавшие в семье.
Старшая из сестер, Элеонора, увлекалась живописью и брала уроки у мэтра Реньо, соперника Давида. Это была высокая, стройная девушка со строгим, спокойным выражением лица. Молва окрестила Элеонору «невестой Робеспьера». По какой причине? Потому ли, что девушка проявляла особенное внимание к трибуну, а он, в свою очередь, был с нею особенно мягок и предупредителен? Или потому, что их часто видели вместе прогуливающимися вдоль Елисейских полей?.. Как бы там ни было, обстоятельства не позволили им соединить свои судьбы и невеста не стала женой, сохранив, впрочем, на всю жизнь верность памяти своего избранника.
Младшая сестра Элеоноры Элизабет была любимицей семьи. Молодые люди, принятые у Дюпле, наперебой ухаживали за ней. Хорошенькая, веселая, озорная, Элиза могла, когда требовалось, быть очень серьезной. Всеобщая любовь не избаловала ее: она стремилась помочь каждому, глубоко переживая огорчения близких.
Воспитание барышень Дюпле не отучило их от домашней работы. Девушки умели стирать и гладить, шить, вязать и чинить белье, а также помогали матери на кухне. В доме не было постоянной прислуги, лишь для генеральной уборки дважды в месяц приглашали женщину со стороны.
Семья Дюпле поддерживала близкие отношения с братом Мари Франсуазы столяром Жан Пьером Вожуа, который жил в Шуази. По праздничным дням в хорошую погоду Морис Дюпле, заложив старый рыдван, отправлялся со всем семейством в Шуази к шурину на обед. Впрочем, обед был только предлогом: просто хотелось отвлечься от городских забот, отдохнуть на природе. Младшие Дюпле иной раз оставались в Шуази — очень уж им полюбился старый уютный дом дяди Вожуа, с тенистым садом, спускавшимся прямо к Сене... В этих путешествиях изредка принимал участие и новый жилец.
...С того дня, когда в ответ на предложение Мориса Дюпле Робеспьер согласился переждать под его кровлей бурные часы, последовавшие за расстрелом на Марсовом поле, начался новый этап его жизни. Бездомный, он получил не только квартиру, но и уход; одинокий, — приобрел любящую семью, гонимый, — встретил горячих единомышленников и приверженцев, робкий и неуверенный, — почувствовал полное понимание и поддержку. И если верно, будто человека формируют среда и обстоятельства жизни, то Неподкупного как политического деятеля во многом сформировали дом Дюпле и его обитатели.
Хотя Морис Дюпле владел тремя доходными домами, дом на улице Сент-Оноре, в котором поселился Робеспьер, в то время не был частной собственностью столяра. Этот дом он снимал у соседнего монастыря и выкупил его много позднее, в 1796 г.
Сохранились довольно подробные описания дома. Он имел форму перевернутой буквы «Г», причем меньшее крыло фасадом выходило на улицу неподалеку от церкви Вознесения. Широкий проем в фасаде открывал вид на двор. К внутренней части длинной стороны примыкала пристройка, в которой жили рабочие, другая, поменьше, на противоположной стороне двора, служила складом для досок.
Дом имел два этажа.
Первый занимали мастерская, столовая, кухня и два салона. Второй этаж был больше по площади, так как часть его располагалась над проемом фасада. Здесь находились помещения, которые одно время занимали брат и сестра Робеспьера. (Сестра Максимильена Шарлотта, женщина сварливая и неуживчивая, с самого начала невзлюбила семью Дюпле. Она даже нашла новую квартиру на расположенной неподалеку улице Флорантен и пыталась переселить туда Максимильена.) Позднее здесь же снял комнату член Комитета общественного спасения и ближайший соратник Неподкупного Жорж Кутон. Часть второго этажа, расположенная по длинной стороне дома, начиналась от лестничной клетки, за которой были комнаты племянника Дюпле Симона, взявшего на себя обязанности секретаря Робеспьера, юного сына столяра Мориса и комнатушка, служившая кабинетом и спальней Максимильену. Затем шли прихожая, вторая лестничная клетка, спальня супругов Дюпле и комната их дочерей.
Местом, где собирались все обитатели дома, был большой салон. Его обстановку составляла мебель, обитая бордовым утрехтским велюром, клавесин и большой портрет Неподкупного работы Жерара, изображавший трибуна во весь рост. Здесь гражданка Дюпле по четвергам устраивала приемы, на которых встречались друзья и единомышленники Робеспьера. Время проводили за разговорами на литературные темы, пели, играли, читали стихи. Сам Максимильен нередко декламировал на этих вечерах отрывки из своих любимых трагедий Корнеля и Расина.
Малый салон когда-то был школьным залом детей, а потом превратился в приемную Робеспьера. Благодаря заботам гражданки Дюпле салон этот стал своего рода молельней. Очевидцы рассказывали, что в нем повсюду пестрели изображения Неподкупного — картины, гравюры, бронзовые и гипсовые барельефы.
Совершенно иначе выглядел кабинет Робеспьера на втором этаже. Это было жилище мыслителя-аскета. Узкое окно, выходившее на кровлю пристройки, напротив — камин, маленький грубо сколоченный стол, стул, кровать, покрытая одеялом в цветочек, книжная полка — и все. «Убогая келья», «каморка», «конура» — так называли современники эту обитель борца за народные права. По-видимому, он чувствовал здесь себя прекрасно. Ему не мешали звуки пил и рубанков, визжавших под самым окном, ему нравился аромат свежей стружки. Эта обстановка отвечала его взглядам на жизнь, его принципам. Здесь он в тиши ночей, при тусклом свете чадящей лампы писал свои статьи для прессы и обрабатывал очередную речь, которую завтра собирался произнести в Конвенте...
Мемуары и документы дают ряд сведений о посетителях дома Дюпле. В разное время они были разными, но судьба всех их так или иначе была связана с судьбой Робеспьера. На «четверги» (да и в другие дни недели) здесь собирались партийные единомышленники Неподкупного. Вначале это были Дантон, Демулен, Фрерон и их соратники по клубам. Пылкого журналиста Демулена Робеспьер знал еще со времени учебы, был шафером на его свадьбе. Однако по мере того как политическая линия Неподкупного расходилась со взглядами дантонистов, все эти люди перестали бывать в салоне гражданки Дюпле.
Однажды в комнатушке на втором этаже появился Марат — это произошло накануне восстания 10 августа 1792 г., покончившего с монархией. Встреча была вызвана необходимостью принятия согласованных решений. Она, по-видимому, не доставила удовольствия обоим — об этом можно судить по кратким репликам и Друга народа, и Неподкупного. Марат, всегда относившийся с уважением к Робеспьеру, нашел его слишком робким и нерешительным; Максимильену же визитер показался чересчур кровожадным: его требование применить террор по отношению к аристократам представлялось Робеспьеру диким и неприемлемым...
Пройдет время, и все изменится: тот же Робеспьер даст свое «добро» на террор гораздо более кровавый и жестокий, чем некогда требовал Марат, но это будет уже в девяносто третьем, когда инициатор террора сам окажется одной из первых его жертв...
В начале Конвента у Дюпле стал бывать молодой красавец Сен-Жюст, холодный и упрямый «ангел смерти», как величали его враги. Этот человек был не только ближайшим другом Неподкупного, но и его постоянным советником: именно по его инициативе были усечены и «левые», и «правые», в частности отправились на гильотину прежние единомышленники Робеспьера Дантон и Демулен. Тем временем дом Дюпле начал постепенно заполняться новыми людьми. Это были присяжные Революционного трибунала (одним из них являлся и хозяин дома), функционеры революционного правительства, тайные агенты Робеспьера, санкюлоты, выполнявшие роль его телохранителей. Имена некоторых из них были хорошо известны парижанам: мелкий торговец Дешан, кровельщик Дидье, сапожник Каландини, санкюлот без определенных занятий Ташеро. Теперь постороннему проникнуть в дом Дюпле было невозможно: многочисленная охрана тщательно оберегала покой Неподкупного, равно как и сопровождала его при выходе со двора. Все эти «новые люди» раздражали кое-кого из ближайшего окружения Робеспьера. «Всякий сброд», — презрительно величал их Кутон, задавая при этом вопрос: «И как только Максимильен может содержать всю эту сволочь?» Вопрос чисто риторический. Ибо содержал их, разумеется, не Робеспьер: они были неизбежным звеном новых государственных структур. Сам же Неподкупный, несмотря на то, что стал главой правительства, продолжал оставаться тем же бессребреником, каким был в годы Учредительного собрания, хотя и имеются сведения, что, вымотанный до предела политической борьбой, он подыскивал скромную загородную дачу — что-нибудь наподобие Эрмитажа своего учителя Жан Жака2. Впрочем, в этом не было особой нужды: «холуи» Робеспьера — в прошлом бедные ремесленники и розничные торговцы, а ныне владельцы крупной недвижимости, отобранной у «бывших», — наперебой .приглашали его на свои загородные виллы, и он иной раз «осчастливливал» кое-кого из них. Так, он неоднократно бывал в Берси, в обширной барской усадьбе с замком и парком — красивейшим в окрестностях Парижа. Поместье это захватил некий Артур, яростный революционер и член Коммуны, по слухам, прославившийся тем, что в день 10 августа 1792 г. изжарил и съел сердце одного из защитников Тюильри, убитого им. Этот изувер, ныне состоявший в свите Неподкупного, считал за честь принять у себя великого якобинца. Рассказывают, что Максимильен любил удить рыбу в прудах Берси и, обладая большой чувствительностью, чуть ли не проливал слезы, глядя на трепыханье какого-нибудь карпа, попавшего на крючок, чем приводил в изумление местных садовников. Бывал он и в Исси — поместье принцессы Шиме, перешедшем к кровельщику Дидье, и в Альфоре, где имел роскошную дачу бывший мелкий торговец Дешан, и, конечно же, не забывал Шуази, тем более что брат гражданки Дюпле, дядюшка Вожуа, стал мэром этого дачного поселка и мог предоставить в распоряжение своих родственников королевский замок.
Казалось, жизнь в доме Дюпле протекала, как и раньше, ничто не изменилось в укладе семьи столяра: те же домашние хлопоты и заботы, те же «четверги», те же воскресные поездки в Шуази. Но по существу все радикально изменилось, ибо теперь вся жизнь в доме вращалась вокруг великого квартиранта. Папаша Дюпле, гордый ответственностью, легшей на его плечи, делал все возможное, чтобы облегчить жизнь Робеспьера. Он регулярно информировал Максимильена обо всем, что происходило в Трибунале, заботился об его охране и всячески старался улучшить его быт. Он неоднократно предлагал Робеспьеру отменить плату за квартиру и сменить само помещение на более подходящее для столь знаменитой персоны. Однако в этом вопросе Робеспьер оставался непреклонным. Его вполне устраивала его «конура», и он по-прежнему платил за нее хозяину тысячу франков в год (сюда, правда, входила и плата за комнату брата Огюстена, когда тот находился в Париже). Гражданка Дюпле внимательно следила за тем, чтобы жилец был накормлен, чтобы ему вовремя подавали кофе, чтобы белье его было выстирано и выглажено, а костюм тщательно вычищен, чтобы часы его уединения никем и ничем не нарушались. Племянник Симон, как уже упоминалось, исполнял обязанности секретаря Неподкупного и был его посыльным. Что же касается барышень Дюпле, то этот чудный цветник услаждал взор и нежные чувства Максимильена. Элеонора, которую грубый Дантон не без ехидства окрестил «Корнелией-стружкой» (это прозвище подхватили в кулуарах Конвента), в действительности была девушкой утонченной и глубокой; ее любовь к искусству и занятия живописью отнюдь не были данью моде. Воспоминания современников свидетельствуют, что, несмотря на внешнюю сдержанность и холодность, Элеонора была добра, и добра бескорыстно — она чем могла помогала посторонним людям, а это в эпоху террора стоило многого. По-видимому, именно эти качества девушки проложили путь к сердцу замкнутого и самоуглубленного Максимильена. Что же касается хохотушки Элизы, то ее он любил чисто братской любовью, принимая живейшее участие в ее делах и заботах. А заботы были. И немалые. О них довольно подробно поведала сама Элиза в своих записках.
Все началось с появления в доме красавца Сен-Жюста. Как мужчина он был неотразим, и многие девушки вздыхали по нему. В числе таковых оказалась и бедняжка Элиза. Бедняжка, ибо ее чувства не встретили отклика. Между молодыми людьми, вероятно, произошло объяснение, не оставившее Элизе никаких надежд. Во всяком случае, с некоторых пор обычная веселость Элизы вдруг оставила ее. Девушка худела на глазах. Супруги Дюпле, как и во всех важных случаях, посоветовались с жильцом. «Надо обратиться к врачу», — сказал Робеспьер. Вскоре в доме появился сухощавый доктор Субербиель, пользовавший некоторых членов Конвента. «Ничего страшного не нахожу,— резюмировал он свой осмотр. — Рекомендую для укрепления здоровья месяц-другой побыть на природе». И Элиза отправилась в Шуази к доброму дяде Жану. Правда, пробыла она в Шуази лишь неполный месяц, но после возвращения щеки ее снова порозовели, и виною этой перемены был не столько целительный климат Шуази, сколько один всем хорошо знакомый член Конвента по имени Филипп Леба...
С Филиппом Элиза познакомилась еще до встречи с Сен-Жюстом. Как-то она вместе с Шарлоттой Робеспьер отправилась на заседание Конвента послушать знаменитых ораторов. Здесь-то ее и заметил Филипп. Он знал Робеспьера и, увидев его сестру в сопровождении очаровательной незнакомки, галантно предложил свои услуги. Посадив девушек на хорошие места, он принес лорнет, а потом давал им необходимые пояснения, пока вдруг не заметил, что у юной незнакомки слипаются глаза. Тогда Филипп нанял извозчика и отправил девиц домой, не рискнув даже спросить у них чужой лорнет... С тех пор молодой человек оказался в плену у Элизы. Будучи знаком с Робеспьером, он вошел в дом Дюпле. И увидел, что опоздал...
Отчаяние Филиппа было так велико, что он даже заболел. Тем временем произошла размолвка Элизы с Сен-Жюстом. А потом Элиза уехала в Шуази. Вот здесь-то, на лоне природы, имея неограниченный досуг для размышлений, девушка вспомнила красивого и деликатного молодого человека — не чета этому грубияну Сен-Жюсту... Но когда она в первый же четверг после своего возвращения в Париж окружила Филиппа нежностью и вниманием, то ответом ей была ледяная сдержанность... А при следующей встрече молодой человек буквально ошеломил ее. Он сказал, что хотел бы жениться, и, испытывая к ней глубочайшее уважение, просит помочь ему подыскать невесту... Бедняжка спросила чуть слышно, какой должна быть эта невеста. И тут безжалостный «сердцеед» стал перечислять качества, которые совершенно отсутствовали у Элизы... Она была близка к обмороку. Филипп почувствовал это и протянул к ней руки: «Тебя, одну лишь тебя люблю я и буду любить всю жизнь! Прости меня, дорогая Элиза, я поступил жестоко, я мстил тебе за ту боль, что ты мне причинила. Еще раз умоляю, прости!» И девушка, рыдая, упала ему на грудь...
26 августа 1793 г., вернувшись с Северного фронта, где он был в трехнедельной командировке, Филипп Леба вступил в брак с Элизабет Дюпле. Свадебный обряд происходил в ратуше, свидетелями были Максимильен Робеспьер и дядюшка Вожуа. Свадьбу отпраздновали в кругу близких, в большом салоне дома Дюпле. Было очень весело — праздник удался на славу. Произносили много тостов, потом пели, читали стихи... Новобрачный играл на скрипке, а Филипп Буонарроти, потомок Микеланджело, талантливый художник и композитор, недавно вошедший в круг Робеспьера, демонстрировал свое мастерство на клавесине...
И еще один праздник, но праздник особенный, начавшийся, следуя пословице, за здравие, а кончившийся за упокой, довелось пережить семейству Дюпле. Но это произошло уже в 1794 г., в начале лета.
С юных лет Максимильен был очень набожен. В годы Законодательного собрания свою искреннюю и глубокую веру в Бога он противопоставлял демонстративному атеизму жирондистов. Когда в 1793 г. стали распространяться «дехристианизация» и «культ Разума», провозглашенные Шометтом и Фуше, он был возмущен «антирелигиозными маскарадами» и резко выступил против их организаторов. Вместе с тем, мечтая сгладить внутренние противоречия в стране и сблизить все партии и группировки, Робеспьер надеялся добиться этого с помощью новой религии. Он произнес в Конвенте одну из самых сильных своих речей, посвященную общественной морали и Верховному Существу. Идя следом за своим учителем Руссо, он утверждал, что атеизм аристократичен, а истинная вера в Бога — народна, поскольку лишь она может дать утешение страждущим и надежду на справедливое возмездие угнетенным. Он предложил декрет о признании Верховного Существа, а затем, с помощью художника Давида, организовал и великий праздник, посвященный новому богу.
Праздник этот, состоявшийся 20 прериаля (8 июня 1794 г.), многократно описан в литературе, и нет нужды говорить о нем еще раз. Заметим только, что, отправляясь на Марсово поле, где должно было происходить главное торжество, Неподкупный был полон надежд и выглядел именинником, а вернувшись поздно вечером, он выглядел на несколько лет постаревшим и глубоко несчастным. Ожидавшему его возвращения семейству Дюпле он бросил лишь одну фразу: «Друзья мои, вам уже недолго осталось видеть меня».
Это были пророческие слова.
Для всех парижан, в том числе и для обитателей дома Дюпле, времена становились все более тревожными. Ликвидация эбертистов и дантонистов не упростила ситуацию в правительстве и в стране. Напротив, охвостья обеих фракций явно шли на сближение. Внешне они ничем не проявляли себя, боясь гильотины, но тайно готовились к реваншу. И самое главное, обнаружился раскол в правительственных комитетах, причем большинство их членов оказалось не на стороне Неподкупного. Праздник Верховного Существа, во время которого Робеспьер многое увидел и услышал, наглядно показал ему, что врагов, и врагов смертельных, как в Конвенте, так и в комитетах гораздо больше, чем он рассчитывал. Именно этим и объяснялась фраза, сказанная им в доме Дюпле по возвращении с праздника. Однако он не собирался без боя сдавать позиции. Не видя иного выхода, он пошел на расширение террора. Принятый по его настоянию кровавый закон 22 прериаля крайне упростил судебную процедуру: был ликвидирован институт защитников и установлена единая мера наказания — смертная казнь. Идя на это, Неподкупный рассчитывал, в первую очередь, уничтожить своих главных врагов, «нескольких змей», по его выражению, но все получилось иначе: враги использовали новый закон для дискредитации Робеспьера.
Начинались страшные дни — дни агонии революции, царства «святой гильотины». За сорок пять дней после принятия закона Революционный трибунал вынес столько же смертных приговоров, сколько за пятнадцать предшествующих месяцев. Судьбы людей вершились с такой быстротой, что дух захватывает: в пять утра арест, в девять — предъявление обвинения, в два часа дня — вынесение приговора, в четыре — гильотина. На всю процедуру от ареста до казни уходило менее полусуток! Судебные ошибки никого не волновали, заниматься ими было просто некогда. Сын погибал вместо отца, легко путали братьев, а если у осужденного имелся однофамилец, то иной раз отправляли на смерть и его, исходя из посылки, что виновным может оказаться любой. И если, по идее, гильотина ожидала прежде всего «бывших» — аристократов и священников, «врагов народа», по терминологии того времени, то на деле подавляющую часть осужденных составлял сам народ: рабочие, ремесленники, трудовая беднота, все те, ради кого была задумана революция! И все это старались представить как дело рук одного человека — «диктатора» Максимильена Робеспьера...
В один из первых дней прериаля (23 мая) под вечер во двор дома Дюпле попыталась проникнуть девушка, требовавшая, чтобы ее пропустили к Неподкупному. Узнав, что Робеспьера нет дома, она стала бурно возмущаться. Дежурившим санкюлотам ее поведение показалось подозрительным, и девушку препроводили в Комитет общей безопасности. Там ее обыскали и в складках платья нашли два ножа... Живо вспомнилась Шарлотта Корде, убийца Марата... Сесиль Рено (так звали девушку) отправили в тюрьму, куда за ней вскоре последовали ее отец, братья и тетка.
Из этого события и неудачного покушения некоего Адмираля на одного из членов правительства создали большое дело — «заговор иностранцев». Привлечены были в общей сложности 54 человека, многие из которых даже не знали друг друга. Процедура суда, имевшего место 29 прериаля, была короткой. Судья повторил пятьдесят четыре раза вопрос: «Признаете ли вы себя виновным?» и получил пятьдесят четыре ответа: «Нет, не признаю». Затем прокурор потребовал смертной казни для всех подсудимых, и присяжные утвердили приговор, в тот же день приведенный в исполнение.
Жуткую картину представляло шествие на казнь. Комитет общей безопасности провозгласил всех смертников «отцеубийцами». Их нарядили в красные балахоны и разместили на девяти телегах. Три часа дребезжали по мостовой телеги, переполненные одетыми в красное людьми, среди которых были женщины, молодые девушки, почти дети... «Вот процессия, напоминающая шествие кардиналов», — хохотал один из врагов Робеспьера, явно намекая, что «папой» был сам Робеспьер. «Идем же, насладимся кровавой мессой!» — вторил ему другой. Агенты же, сопровождавшие телеги, по наущению своих хозяев громко кричали: «Смерть убийцам Робеспьера!»
Народ пресытился кровью. Этот страшный спектакль не мог вызвать ничего, кроме неприязни к бывшему кумиру.
А между тем не успела гильотина снести головы «отцеубийцам», как враги робеспьеристов состряпали новое «дело», которое должно было опозорить Неподкупного, выставив его в весьма комичном виде.
27 прериаля лидер Комитета общей безопасности Вадье заявил с трибуны Конвента о новом заговоре, раскрытом его подчиненными. В центре заговора была полусумасшедшая старуха Катрин Тео, объявившая себя богоматерью и обещавшая скорое пришествие Мессии. С «богоматерью» была связана, по словам Вадье, большая группа аристократов, поддерживающих отношения с Лондоном и Женевой, а также бывший член Учредительного собрания монах Жерль. Всех этих лиц, уже арестованных, Вадье обвинял в контрреволюционной деятельности и требовал предания их трибуналу. Несколько раз среди общего смеха Вадье намекал на Робеспьера как на вероятного Мессию. Но, ограничившись ироническими экивоками, он скрыл от депутатов многие факты, установленные следствием. Он не сказал, что среди поклонниц «богоматери» были родственницы Дюпле. Промолчал он и о том, что обвиненный им Жерль проживал в доме Дюпле, а документ о благонадежности получил из рук Неподкупного. Все эти факты должны были всплыть во время процесса... Конвент утвердил доклад Вадье и постановил его опубликовать. Но Робеспьер почувствовал опасность. Он затребовал дело и повел отчаянную борьбу за его прекращение. С большим трудом ему удалось добиться отсрочки. Это была его последняя победа.
Максимильен перестал ходить в Конвент и в Комитет общественного спасения. Все бумаги он подписывал на дому, куда ежедневно приходил курьер. Здесь же он принимал и своих секретных агентов, которые доносили о том, куда ходили и что говорили интересующие его лица. Это была большая ошибка. Не видя всего своими глазами, лишенный ближайших соратников — Кутон болел, а Сен-Жюст был в длительной командировке, — Неподкупный проглядел вызревание заговора. Впрочем, проглядел ли? Или не желал видеть? Для понимания этого обстоятельства весьма много дает реакция Робеспьера на визит к нему двух агентов антиробеспьеровского блока — Фрерона и Барраса, который имел место в эти дни. Названные лица явились под предлогом отчета о командировке, а в действительности, видимо, намеревались что-нибудь выведать, дабы уточнить свои позиции. Этот эпизод описан в мемуарах Барраса, и если даже автор кое в чем сгустил краски, картина в целом достаточно характерная. Фрерон, который в прежние времена частенько бывал в этом доме, хорошо знал расположение комнат. Поэтому депутаты без всяких расспросов смело пересекли двор. Однако возле двери на лестницу, ведущую на второй этаж, их попытались задержать. К счастью, Баррас заметил хозяйку, которая развешивала только что выстиранные полосатые чулки Робеспьера. Поскольку гражданка Дюпле лично знала Фрерона, их в конце концов пропустили. Поднявшись на второй этаж, депутаты, о которых было доложено Неподкупному, вошли в его комнату. Неподкупный заканчивал свой туалет и убирал лишнюю пудру с лица. Визитеры приветствовали его, но не получили ответа. Поскольку им не предложили сесть, Фрерон стоя начал читать отчет. Робеспьер стал полоскать рот и выплевывать воду прямо на пол, так что забрызгал обувь и одежду вошедших, едва не попав им в лицо. Баррас обратился к нему с вопросом, но тщетно: с таким же успехом он мог обратиться к статуе. Робеспьер смотрел сквозь присутствующих, они для него не существовали. Так и пришлось этой паре уйти ни с чем...
Нет, он не желал переговоров с врагами. Он решил уничтожить их силой своего парламентского красноречия, Робеспьер готовил большую речь, которую и произнес в Конвенте 8 термидора (26 июля 1794 г.). Но речь оказалась неудачной. Впрочем, будь она даже удачной, изменить что-нибудь было уже невозможно. Ловушка, готовившаяся в течение нескольких месяцев, должна была захлопнуться. И захлопнулась...
Последняя ночь, которую он провел в доме Дюпле, пришлась на 9 термидора (27 июля). Как он провел эту ночь? В лихорадочных поисках выхода, по мнению одних, в спокойном сне, по мнению других.
А затем наступил роковой день — 9 термидора...
И еще раз увидел Неподкупный так хорошо знакомый фасад дома № 366 сутки спустя, когда раненый, в изодранном платье вместе с Сен-Жюстом, Кутоном и другими единомышленниками проезжал он в тюремной телеге по дороге на эшафот...
У дома Дюпле процессия остановилась. Принесли ведро бычьей крови, окрасили дверь и стену. Толпа плясала карманьолу. Сыпались насмешки. Уличные женщины плевали в лицо полумертвому трибуну.
А он упрямо смотрел в одном направлении. Смотрел на пустой двор. На окна, закрытые ставнями. На дом, словно вымерший с падением его знаменитого жильца...
Дом и правда вымер. Рабочие и прислуга разбежались. Супруги Дюпле, их сын и племянник были арестованы одновременно с Неподкупным, дочери — спустя несколько дней.
Гражданка Дюпле никогда уже больше не вернулась в свой дом: она погибла в тюрьме. Остальные члены семьи мало-помалу вновь водворились на улице Сент-Оноре. Но дела столяра пошли под уклон. После того как Дюпле принял участие в заговоре Бабефа, он вновь угодил в тюрьму и всей его собственностью завладели кредиторы. Дом № 366 перешел во владение ювелира Руйи и в 1811—1816 гг. был радикально перестроен. О его прошлом вскоре забыли.
К середине XIX в. уже не осталось людей, знавших точное местоположение «дома Робеспьера». К тому же в связи с прокладкой новых улиц нумерация зданий на улице Сент-Оноре сильно изменилась. 'Помнили, что дом стоял где-то возле церкви Вознесения, на противоположной стороне улицы. Но где именно?
Одни называли современный дом № 404.
Другие — № 406.
Третьи — № 396.
Четвертые заверяли, что дом был вообще разрушен при проведении улицы Дюфо.
Нашелся даже «очевидец», утверждавший, что Робеспьер жил между номерами 382 и 384. Иначе говоря — прямо на панели!..
В 60-е годы XIX в. занялся вопросом о «доме Робеспьера» главный биограф Неподкупного Эрнест Амель. Он копался в архивных документах, опрашивал немногих оставшихся свидетелей революции, изучал старые планы Парижа. На основании всех этих материалов Амель составил примерный план дома Дюпле. Наконец, он установил, что дом стоял на том месте, где позднее был построен дом № 398. Но Амель был уверен, что от прежнего здания ничего не осталось. По его словам, дом Дюпле был разрушен и перестроен «от фундамента до крыши», причем даже в планах старой и новой построек не было ничего общего.
В 90-е годы эта гипотеза была пересмотрена в работах известного писателя Викториена Сарду. В исходном пункте Сарду был согласен с Амелем. Он также считал, что дом Дюпле располагался на месте нового дома № 398. Однако Сарду категорически возражал против версии Амеля о полном разрушении первоначальной постройки. Согласно его наблюдениям, строители лишь внешне коснулись дома Дюпле, сохранив и прежнюю планировку, и прежний массив здания. При этом писатель сумел четко выделить ту часть, которая сохранилась почти нетронутой со времени революции. В 1895 г. Сарду опубликовал книгу «Дом Робеспьера», в которой изложил свои тезисы и доказательства. Они были настолько убедительны, что желающих спорить не нашлось. Дискуссия закончилась. Дом наконец был найден.
Нет ничего удивительного, что Амель был введен в заблуждение. Достаточно сравнить гравюру конца XVIII в., изображающую дом Дюпле, с фотографией дома N° 398 тех времен, когда Амель и Сарду совершали к нему свои частые прогулки. Как будто ничего общего. Фасад изменился до неузнаваемости. Широкий проем исчез, его место занял узкий, туннелеобразный проход, совершенно скрывающий вид на двор с улицы. По бокам прохода расположились магазины. Три новых этажа окончательно разрушили сходство. Все это и привело Амеля к убеждению, что здание было перестроено «от фундамента до крыши». Но достаточно войти во двор, чтобы убедиться в обратном. Правда, и во дворе произошли перемены. Старые пристройки ликвидированы. На правой стороне двора возникло новое здание. И однако... Однако вполне различимы контуры постройки периода, когда в доме жил Робеспьер. Даже окно комнаты Максимильена осталось на прежнем месте. И внутри дома, несмотря на новую планировку комнат, повсюду проступают следы прошлого. Массивные двери, главная лестница, паркет..
Хуже обстоит дело с той частью дома, где находилась комната Неподкупного. Строители перестлали паркет, убрали деревянную лестницу, которая вела к двери его кабинета, сняли перекрытия, разделявшие комнаты. Но и здесь сохранилось немало, вплоть до концов лестничных креплений, остатков камина, некогда обогревавшего комнату трибуна.
Все это Сарду описал в своей книге. Впрочем, его книга, изданная ограниченным тиражом с нумерными экземплярами, не получила широкой известности. Равно как и «дом Робеспьера» не был превращен в дом-музей. Мало того, существование дома осталось столь же неприметным, каким было до открытия Сарду.
Все это я знал по книгам, планам, гравюрам, фотографиям, которые, занимаясь не одно десятилетие Революцией, заботливо собирал. Я мысленно бродил по улице Сент-Оноре, искал ориентиры, находил церковь Вознесения и желанный дом. Я представлял его себе довольно четко, даже видел во сне. Но все имевшиеся изображения дома относились к XVIII и XIX вв. А как обстоит дело сегодня? Что изменилось? Что сохранилось? Как выглядит дом? Как охраняется и сберегается? Эти вопросы не давали покоя. Много раз просил друзей и знакомых, посещавших Париж, побывать на этой улице, расспросить, рассмотреть, сфотографировать. Тщетно. Обещать — обещали многие, но не сделал никто. Оно, впрочем, и понятно: у каждого свои заботы.
Мне впервые удалось побывать в Париже только в 1975 г. Разумеется, сразу же помчался на улицу Сент-Оноре. Трудно (да и вряд ли нужно) передать, что я ощутил, ступив на эту улицу. Теоретически знал ее не хуже, чем, скажем, Смоленский бульвар в Москве. А практически?.. Шел, ни у кого не спрашивая, знакомым и незнакомым маршрутом, видел знакомые и незнакомые здания... Скорее незнакомые, чем знакомые: все представлялось совсем не таким; да и сама улица оказалась длиннее, чем думалось... Но вот наконец церковь Вознесения, с круглым куполом, неоднократно виденным на репродукциях... Вот она, на левой стороне... А значит, на правой сейчас появится дом... Напрягаю зрение и вижу вдалеке белое полотнище, а на нем красным: Robespierre. Фотографирую. Иду вперед и снова фотографирую более крупным планом. И еще. И вот я у цели. Отчетливо виден номер — 398. Это здесь!
Рассматриваю вывеску, витрину... Что это? Оказывается, всего лишь ресторан! Заглядываю внутрь. Ничего интересного. Но ведь ресторан в этом доме! В доме № 398!.. А вот и узкий проход во двор. Вот и двор, тот самый, где некогда стучали топоры и визжали рубанки, где гражданка Дюпле развешивала после стирки полосатые чулки Неподкупного... Какой он, однако, маленький! Настоящий колодезь! И как все изменилось! Нет ни пристроек, в которых лежали доски и копошились рабочие, ни помпы, возле которой женщины стирали белье... Приметы прошлого исчезли совершенно!.. Смотрю внимательнее. Ах, нет, одну нашел — прямоугольный выступ в стене, остатки креплений лестницы, о которых писал Сарду! Двери, что вела к лестнице в комнату Неподкупного, как и самой лестницы, давно нет — это я знаю из литературы, но окно комнаты Робеспьера, некогда выходившее на крышу пристройки, должно быть. Считаю окна второго этажа слева направо: первое, второе, третье... Увы! Его-то как раз и нет! Судьбе было угодно, чтобы именно здесь проложили шахту наружного лифта!.. Иду налево, к большой парадной двери, ощупываю ее. Она старая, из темного мореного дуба. Неужели та самая? Поднимаюсь по скрипучей деревянной лестнице, быть может, той самой лестнице. Навстречу спускается пожилая пара. Не знаю, для чего — быть может, от смущенья, лишь бы что-нибудь спросить,— задаю неуместный вопрос:
— Простите, месье, это дом, в котором жил Робеспьер?
Они удивленно переглядываются. Потом он говорит:
— Месье, очевидно, ищет ресторан? Так вы его прошли, он выходит прямо на улицу!
Пытаясь скрыть неловкость, благодарю. После такого ответа подниматься выше нет охоты. Да и нет нужды: на лестничную клетку выходят отдельные квартиры, здесь все перестроено...
Спускаюсь, выхожу на улицу, внимательно изучаю узкий проход во двор. И только теперь замечаю небольшую плиту серого мрамора с порыжевшими буквами, удостоверяющую, что здесь с 17 июля 1791 г. по 27 июля 1794 г. проживал Максимильен Робеспьер...
Итак, я все же с ним встретился. Хотя и не такой встречи я ждал...
Еще раз захожу во двор. Фотографирую в разных ракурсах. Внутри какое-то щемящее чувство... Будто не нашел, а утратил что-то...
Ухожу. Проходя по улице, несколько раз оглядываюсь и фотографирую провожающую меня кроваво-красную надпись: Robespierre.
Прощай, «дом Робеспьера»!..
Впрочем, почему же «прощай»? Не прощай, а до свиданья! Ибо, несмотря на все разочарования, знаю, что приду сюда вновь. И завтра, и послезавтра. И буду приходить всякий раз, как окажусь в Париже. И буду к удивлению прохожих снова и снова разглядывать и эти старые стены, и остатки прежних креплений, и мраморную доску, и номер — «398»...
1. 17 июля 1791 г. на Марсовом поле были расстреляны петиционеры, требовавшие низложения Людовика XVI.
2. По-видимому, Робеспьер неоднократно бывал в Эрмитаже. Удостоверено, что он провел там ночь с 5 на 6 термидора.
А.П.Левандовский
Белый слон Карла Великого
М., 1993. С. 221-240.