Альбер Матьез

НОВОЕ о ДАНТОНЕ

М., 1935. с. 15–156.

(в библиотечном экземпляре,
с которым я работала,
отсутствуют страницы
предисловия - El.

ИСТОРИЯ и ЛЕГЕНДА

ДАНТОН в ЭПОХУ  ЗАКОНОДАТЕЛЬНОГО  СОБРАНИЯ

ДАНТОН, ТАЛОН, ПИТТ и СМЕРТЬ ЛЮДОВИКА XVI

БРАТЬЯ СИМОН, БАНКИРЫ и НЕГОЦИАНТЫ

ИСТОРИЯ и ЛЕГЕНДА

Тема моя довольно обширна, потому что я хочу дать не общие фразы, даже не заключения, а доказательства.

О чем здесь идет речь? Речь идет здесь о том, правы ли те политики и публицисты, которые в 1887 и 1891 гг. воздвигли памятники Дантону сперва в Арси-сюр-Об, на его родине, а затем в Париже – через сто лет после его казни, чтобы реабилитировать этого великого преступника, выступая таким образом против Национального конвента, против Революционного трибунала, против современников и всех республиканцев первой половины XIX столетия, которые все были единодушны в своих суждениях.

Надо знать, привели ли современные и новейшие защитники Дантона — доктор Робине, Антонен Дюбост, Жюль Клареси, наконец, Альфонс Олар — какие-нибудь веские, решительные аргументы для подкрепления этой запоздалой реабилитации.

Необходимо установить, не ускользнули ли случайно от их внимания важные документы, правильно ли они истолковали старинные документы, — одним словом, лучше ли они знали и судили Дантона, чем его современники, которые видели его дела и осудили его.

То обстоятельство, что в нашей Третьей республике существует культ Дантона, бывшего последней надеждой и постоянным защитником всех роялистов и всех негодяев своего времени, не должно служить причиной преклонения пред его памятью и забрасывания грязью великих республиканцев, имевших мужество покарать его гнусные поступки и его предательство.

Такова проблема, которую нам предстоит рассмотреть. Она очень проста. Если Дантон был неповинен в приписываемых ему преступлениях, тогда Комитеты общественного спасения и общей безопасности и весь Конвент, осудившие его, были виновны в убийстве. И пусть не говорят, что Комитеты были терроризированы, что Конвент был терроризирован.

Таких людей, как Бийо-Варенн, который первый потребовал казни Дантона, того Дантона, которого он хорошо знал, потому что он был его доверенным лицом и его секретарем, таких людей, как Колло д'Эрбуа, как Карно, как оба Приера, как Жанбон Сент-Андре, как Камбон, который был одним из первых и самых упорных обвинителей Дантона, не так легко было терроризировать, да еще кому!

И пусть не говорят, что Робеспьер был диктатором, что он устрашал, потому что в данном случае именно он, по словам Бийо-Варенна в трагическом заседании 9 термидора, воздвигал больше всего препятствий к осуждению Дантона. Известно, что Бийо-Варенн напомнил этот факт в виде упрека по адресу Робеспьера. И надо еще обратить внимание на следующее: Конвент не один раз, а дважды осудил Дантона.

Террор уже прекратился, так называемый диктатор был низвергнут, голова его скатилась на плаху, жирондисты вернулись, верховная власть принадлежала Конвенту, комитеты подчинялись ему, ничто не мешало его дебатам, когда 11 вандемьера, в день, соответствующий 3 октября, в годовщину осуждения жирондистов, великое собрание решило устроить чествование памяти своих членов, погибших в тюрьмах, на эшафотах или доведенных до самоубийства.

По предложению жирондиста Гарди, Собрание составило официальный список этих чествуемых и оплакиваемых жертв. В списке было 47 членов Конвента. Депутат от Об, Перрен, присужденный за взятки к 10 годам каторжной тюрьмы и умерший на каторге, фигурирует в этом списке; Камилл Демулен также фигурирует в этом списке, несмотря на свою ужасную «Тайную историю бриссотинцев»; там фигурирует также Филиппо; но напрасно стали бы мы искать там имена осужденных вместе с ними: Шабо, Базира, Делоне из Анжера, Фабра д'Эглантина, Дантона. Этих имен нет в списке. Никто ни на одной скамье не поднялся, чтобы исправить эти пропуски, никто, даже Куртуа из Об, даже преданный Дантону соучастник его, мясник Лежандр, мужественно пытавшийся защищать Дантона, когда он был предан суду. Никто не сказал ни слова в этом заседании 11 вандемьера, и я повторяю, что это новое осуждение гораздо более позорит его, чем первое.

Это нанесенное ему после смерти оскорбление омрачило память Дантона до начала Третьей республики. Даже ораторы, которые выступали 14 июля 1891 г. у подножия памятника на бульваре Сен-Жермен при его открытии, признали этот факт.

Доктор Левро, выступивший первым, как председатель муниципального совета Парижа, назвал Дантона «великим человеком, подвергшимся клевете»; Пьер Лафитт, говоривший от имени позитивистов, благодарил муниципальный совет за его смелую инициативу: «Я говорю "смелую", потому что надо было обладать большою смелостью, чтобы преодолеть целую массу предубеждений против этой великой памяти». Но кто же были авторы этой мнимой клеветы? Величайшие люди нашей литературы, нашей науки, люди, которые всей душой были преданы революции и республике, — это были: Ламартин, Луи Блан, Виктор Гюго, Минье, Леон Клодель, памятник которому был недавно поставлен, Леконт де л'Иль, не считая Бюше и Ру, Лапоннере, Бартелеми, Орео и многих других.

Сам Мишле не был убежден защитой доктора Робине^a; он верит в продажность трибуна, он называет его «подкупленным мятежником, получившим деньги за защиту Двора»¹; он верит всем обвинениям, высказанным против Дантона всеми современниками, придерживавшимися самых различных мнений и принадлежавших к самым различным партиям: Лафайетом и мадам Ролан, Леба и Ларевельер-Лепо, Бертраном де Мольвилем и мадам Кавеньяк, лордом Голландом и Паганелем, Буонаротти и Левассером из Сарты и многими другими.

Но я напоминаю обо всем этом только для того, чтобы установить тот факт, что мои исследования и мои заключения, будучи, может быть, новыми по отношению к защите последнего времени, являются, наоборот, очень консервативными по отношению к общему мнению XIX столетия. Я не внес ничего нового, я восстановил только старое, сильно укоренившееся предание и, надеюсь, показал, что предание это обоснованно, что законность его не вызывает никаких сомнений.

Теперь мы должны рассмотреть главные обвинения, которым подверглись Дантон и его компания: продажность, взяточничество, соглашение со всеми врагами революции, внутренними и внешними, чтобы уничтожить республику, заключить мир, вызвать реставрацию. Вот что ставили в вину Дантону и его приближенным. Их упрекали в этом гораздо раньше процесса в Революционном трибунале, начиная с лета 1793 г.; публично, в газетах и с трибуны клуба якобинцев уже с 26 августа 1793 г. И эти упреки были повторены Сен-Жюстом, подтверждены Робеспьером, Конвент и Революционный трибунал признали их сперва в жерминале II года, а затем в вандемьере IV года.

Продажность и взяточничество. Эти два обвинения были неоднократно доказаны по отношению ко многим из единомышленников Дантона. Шабо, Базир, Делоне из Анжера, Фабр д'Эглантин, шурин Шабо, называвший себя Фреем, австрийский банкир, настоящее имя которого было Добруска, поставщик аббат д'Эспаньяк, отъявленный мошенник — их всех судили вместе с Дантоном, и все они в самом деле были виновны. Шабо, в компании с Базиром, Делоне из Анжера и Фабром д'Эглантином, не только нажился при ликвидации Индийской компании; он доставил паспорт английскому банкиру Бойду, агенту Питта, он вел тайные сношения с бароном де Батцем, он женился на сестре австрийских шпионов Фрей, получив за ней приданое в 200 тыс. ливров. Для Шабо не было оправдания.

Как бы цинично Фабр д'Эглантин ни отрицал свою вину, документы по этому делу уличали его; он участвовал вместе с Делоне в фабрикации подложного декрета о ликвидации Индийской компании; скептиков я отсылаю к своей книге «О деле Индийской компании»; там они найдут два факсимиле, которые рассеют всякие сомнения.

Между прочим, я все жду возражений против этой книги; до сих пор мне никогда не сделали ни малейшего возражения.

Что касается Дантона, то было только доказано, что в то именно время, когда он был другом и покровителем всех этих мошенников, последние не без основания рассчитывали на него потому, что он неоднократно упорно защищал их с трибуны Конвента и вызвал этим знаменитое восклицание Бийо-Варенна: «Горе тому, кто сел рядом с Фабром и поддается его влиянию!»

Базир в первом своем донесении, сделанном в комитетах 26 брюмера, припутал к делу Дантона; в подлинной записке, писанной его собственной рукой, он утверждал, что Жюльен из Тулузы, один из его сообвиняемых, говорил ему о том, что Делоне, соучастник Шабо, сообщил ему о плане, составленном вместе с Дантоном, о плане нажить большое состояние, а также о том, что Дантон и Делоне готовят вместе уничтожающий доклад против финансовых компаний. Наконец, Дантон сделал предложение об обесценении ассигнатов, которое было очень выгодно для этой компании. Без сомнения, Базир вычеркнул эти места при переписке начисто своего донесения. Об этом не было речи в Революционном трибунале, но Дантон, находившийся тогда в Арси-сюр-Об для поправления здоровья, приехал в Париж, как только был предупрежден своим другом Куртуа, что Шабо и Базир собираются донести о деле Индийской компании. Он приехал в Париж, чтобы защищаться, и для своей защиты начал кампанию «в пользу снисхождения». Он сам сильно нуждался в этом снисхождении, и безусловно справедливы слова Сен-Жюста о сторонниках снисхождения:

«Они хотят сломать эшафоты, потому что боятся, что им самим придется взойти на них».

В Революционном трибунале не занялись подробно вопросом о личной ответственности Дантона в скандальном деле Индийской компании. По крайней мере, очень краткий отчет о заседаниях, помещенный в бюллетене Революционного трибунала, ничего об этом не говорит. Этот бюллетень не был официальным изданием. Я показал в исследовании по поводу процесса эбертистов², что его редактор наверное был подкуплен дантонистами. Подтверждением этому служит тот факт, что бюллетень дал почти in extenso длинную защиту Фабра д'Эглантина и только в нескольких строчках главное показание Камбона, свидетеля обвинения.

Дебаты Революционного трибунала так скомканы, что по ним нельзя составить себе определенного понятия о личной ответственности Дантона в деле Индийской компании. Мы принуждены пользоваться архивными документами, фигурирующими или не фигурирующими в деле. Многие вещи, которые судьи и присяжные Революционного трибунала только подозревали на основании указаний, с тех пор были разъяснены и подтверждены позднейшими показаниями. Современники — Сен-Жюст, Робеспьер, Лафайет, Бийо-Варенн и др. — были убеждены, что Дантон получал жалованье из сумм цивильного листа и от Ламетов. В настоящее время имеются доказательства, которых у них не было.

Я приведу сперва те из доказательств, которые говорят о продажности, а затем рассмотрю вопрос о том, заслужил ли Дантон деньги Двора, Ламетов и других лиц, подкупавших его, служила ли его политика на самом деле интересам контрреволюции.

Начнем с продажности. Первым из посмертных и неожиданных обвинителей Дантона является Мирабо, и это ужасный обвинитель, потому что он находится у источника подкупа, потому что он в интимном письме без задней мысли говорит другу о вещах, которые ему хорошо известны. Бывший посланник при сардинском дворе, г. де Бакур издал в 1851 г. переписку, которую Мирабо вел почти ежедневно со своим другом, графом Ла Марком, последний ввел его ко Двору и был его посредником. Один заслуженный ученый, Жюль Фламмермон, нашел в архивах в Вене несколько подлинников тех текстов, которые опубликовал г. де Бакур. Фламмермон показал, что Бакур сделал некоторые сокращения, продиктованные ему его роялистским пиететом, но ни Фламмермон и никто другой не оспаривали совершенной подлинности опубликованных документов. Никто не обвинял Бакура в том, что он сделал добавления к текстам. Чтобы понять всю важность свидетельства, о котором я говорю, надо вспомнить, что Мирабо продался Двору в первый раз при посредстве одного из братьев короля (Monsieur) графа Прованского, будущего Людовика XVIII, в связи с делом Фавра; он продался тогда на четыре месяца. Во второй раз он продался по истечении этого срока в апреле 1790 г. на все время существования Учредительного собрания.

По условиям первого договора, оригинал которого находился в руках герцога де Блака (Blacas), но факсимиле которого было опубликовано на заглавном листе III тома собрания Густава Борда под заглавием «Вокруг Тампля», Мирабо получал вместе с обещанием посольства жалованье в 50 тыс. ливров, за что он обязан был «помогать королю своими знаниями, своими силами и своим красноречием во всем, что один из братьев короля (Monsieur) найдет полезным для блага государства и в интересах короля, — две вещи, которые добрыми гражданами считаются неотделимыми одна от другой. В тех случаях, когда Мирабо не будет убежден в солидности представляемых ему мотивов, он будет воздерживаться от выступлений по этому вопросу».

По условиям второго договора, заключенного графом Ла Марком и австрийским посланником графом Мерси-Аржанто, Мирабо получил 208 тыс. ливров для уплаты своих долгов, 6 тыс. ливров в месяц, 4 билета по 25 тыс. ливров каждый, достигнув в общей сложности суммы в 1 млн., которая должна была быть уплачена ему при закрытии Собрания³. Но в конце декабря 1790 г. Мирабо указал Двору в своих записках №№ 47 и 48 на настоятельную необходимость организации бюро тайной полиции и пропаганды, дабы знать все, что происходит в клубах, чтобы привлечь их руководителей, оказывать влияние на их дебаты, распространять в обществе благожелательные для монархии статьи с помощью подкупленных газетчиков. Для заведования этим бюро он рекомендовал прежнего гражданского судью в Шатле, Антуана-Омера Талона, члена Учредительного собрания, имевшего связи среди якобинцев. Ла Марк поддерживал Мирабо, и бюро полиции начало функционировать в январе 1791 г. под высшим управлением Омера Талона, имевшего в своем распоряжении несколько миллионов. А в марте 1791 г. Мирабо, который принял этих людей на службу Двора, предоставил в их распоряжение большие суммы, одним из распределителей которых был министр иностранных дел Монморен. Мирабо был недоволен их поведением, он написал своему другу Ла Марку конфиденциальное письмо, которое я привожу in extenso:

Это письмо Мирабо, написанное в то именно время со всей дружеской откровенностью, показывает разочарование человека, обманутого теми, кто состоит у него на жалованье. Оно является неопровержимым доказательством, что в марте 1791 г., когда Людовик XVI замышлял свое бегство в Варенн, Дантон состоял уже на жалованье Двора, что он был одним из самых видных деятелей, которых Мирабо и Талон привлекли в свое бюро роялистской пропаганды и тайной полиции. Такой убийственный документ, написанный непреднамеренно, должен был бы положить конец всем дебатам. И это именно и говорил Луи Блан. Но так как он не убедил защитников Дантона, так как они приводили самые жалкие аргументы для опорочения этого текста, то я должен представить здесь другие документы, которые еще более подкрепляют свидетельство Мирабо, документы, которые не были известны защитникам Дантона.

Я приведу свидетельство самого начальника полицейского бюро Талона. Прежний гражданский судья в Шатле был человек ловкий, которого не мучили никакие сомнения, который всю жизнь думал только об одном: как составить себе состояние. Когда маркиз Фавра (Favras) в декабре 1789 г. составил заговор для убийства Байи и похищения короля и когда заговор этот был раскрыт благодаря измене его агентов, Талон, которому было поручено расследование этого дела, оказал королю и одному из его братьев (Monsieur), графу Прованскому, очень большую услугу, убедив обвиняемого не впутывать в дело высокопоставленных особ, которые поощряли и субсидировали его смелое предприятие. Талон сохранил в тайне оправдательную записку, которую передал ему Фавра перед казнью, записку, в которой последний утверждал, что он только исполнял приказания одного из братьев короля (Monsieur) и королевы. Обладая этим компрометирующим документом, Талон мог держать в своих руках королевскую семью, и когда Мирабо и Ла Марк предложили его Двору на пост начальника тайной королевской полиции, оба вспомнили о существовании компрометирующего документа, хранившегося у Талона, и прибавили, что это человек, которого надо остерегаться¹⁰.

Понятно, ни Ла Марк, ни сам Мирабо не строили себе никаких иллюзий относительно бескорыстия Талона и его агентов. 26 января 1791 г. он писал: «Не надо упускать из виду, что люди, которых употребляют для этого дела, действуют в надежде нажиться на нем»¹¹.

Талон сохранил свое доходное место до крушения трона, и тогда, опасаясь ареста со стороны революционной Парижской коммуны, которая опечатала уже его квартиру, он бежал в Англию, увезя, по-видимому, с собой остаток доверенных ему денег — 2 млн. Сильно скомпрометированный документами, найденными в несгораемом шкафу, Талон был предан суду декретом Конвента от 3 декабря 1792 г. и подвергнут домашнему обыску уже 22 ноября. Он жил за границей все время революции, ездил в Соединенные Штаты, изъездил всю Англию, где занимался выгодными спекуляциями с английским банком Берингом (Baring). Он так разбогател, что в состоянии был дать своей дочери, графине Кайла (Cayla), ставшей фавориткой Людовика XVIII, приданое в 300 тыс. ливров. Во время консульства он счел возможным вернуться во Францию. Но полиция Бонапарта была хорошо организована. Он был арестован и помещен в Тампль, затем подвергнут допросу 28 сентября 1803 года Пьером Фарделем, членом комитета безопасности первого парижского округа. Очень любопытный текст его допроса хранится в Национальном архиве под литерой F 7. 6374.

Многочисленные, очень точные вопросы, предложенные ему, были заранее тщательно подготовлены верховным судьей, т.е. министром юстиции Ренье. И Ренье представил список своих вопросов на одобрение самого Бонапарта.

Привожу то, что касается нашей темы в этом документе, совершенно неизвестном защитникам Дантона.

На вопрос: «Какие особенные и тайные функции были поручены вам Двором?» — Талон признает, что ему поручено было «следить за личной безопасностью короля, следить за всякими несогласиями и действиями партии, которая была в оппозиции к большинству Собрания».

На следующий вопрос по поводу компрометирующих его документов из несгораемого шкафа, он отвечает, что он «принимал различные меры для защиты личной безопасности короля, предоставившего в его распоряжение суммы, которые он передал в руки Рандон де Латура, одного из пяти комиссаров казначейства». Он указывает, что «меры, которые были ему поручены, состояли, во-первых, в общем надзоре над полицией, во-вторых, в надзоре над верными лицами в отрядах национальной гвардии и в клубах, в батальонах, которых старались проводить во дворец».

На вопрос: «Когда оставили вы Францию и куда направились тогда?» — он ответил, что покинул Францию 4 сентября 1792 г., тотчас же после убийств 2 сентября. «Дантон, бывший в то время министром юстиции, дал мне паспорт в Гавр, откуда я отправился в Англию».

Вопрос: «Кто посоветовал вам попытаться объединить прежних кордельеров, как вы сделали это во время существования Двора?» Ответ: «У меня никогда не было никаких сношений с кордельерами; я имел сношения с Дантоном, с целью узнавать то, что могло касаться личной безопасности короля».

Но это не все. Талон не ограничивается признанием под присягой, что он привлек Дантона в свое дело надзора и что благодарный Дантон доставил ему паспорт, давший ему возможность скрыться от революционной полиции.

Вопрос: «С какими английскими министрами вы имели политические и дружеские сношения?» — «Собственно говоря, у меня никогда не было политических и дружеских сношений с английскими министрами; в то время шла речь о предложении по поводу переговоров относительно короля, находившегося тогда в тюрьме. Дантон соглашался спасти всю королевскую семью посредством декрета об изгнании, я на собственный счет послал приятеля, чтобы сообщить об этом прусскому королю в Кобленце. Человек этот был снабжен рекомендательным письмом от герцога Гаркура (Harcourt), просившего о том, чтобы к нему отнеслись с доверием, на которое я не имел права рассчитывать, не будучи известен прусскому королю. Он обратился сперва к эрцгерцогине Христине, которая была тогда, кажется, в Рурмонде. Он сообщил ей, а также находившемуся с ней Электору¹² из Кельна о своих поручениях. Меттерних отказал ему в паспорте для продолжения пути до Кобленца, но словесно уверял его, что напишет императору и прусскому королю и прибавил, что Стадион, бывший в то время послом императора в Лондоне, даст мне ответ. Он посетил меня в Лондоне, и я передал эти подробности Питту. Мне было указано, что иностранные державы отказываются от денежных затрат, которых требовал Дантон, хотя он ставил условием, что сумма будет ему уплачена только после того, как королевская семья будет передана в руки назначенных для принятия ее комиссаров».

Его спросили еще: «Кто был тот приятель, который быль послан к прусскому королю и к императору?» — и он ответил: «Его зовут Эспри Бонне. Он живет в Париже, улица Comartin». Искренность этого свидетельства не подлежит сомнению; это было через девять лет после смерти Дантона, у Талона не было никакого интереса осквернять его память рассказом о том участии, которое Дантон вместе с ним принимал в попытках спасти Людовика XVI. Он не думал повредить его репутации, наоборот: для Талона, оставшегося роялистом, революционер, предающий революцию, только заслуживает награды. Если бы у судьи возникло малейшее сомнение в истинности его слов, то не было ничего легче, как допросить Эспри Бонне, посредника, который был еще жив. Но это убийственное свидетельство Талона не только подтверждало первое свидетельство Мирабо, но мы можем сопоставить его с другими, столь же уничтожающими показаниями, показаниями Теодора Ламета в его воспоминаниях и с показаниями агента Питта, Майлза.

Три брата Ламет, Александр, Шарль и Теодор, после смерти Мирабо стали приближенными советниками Двора, который поддерживал их журнал «Le Logographe» еще до бегства в Варенн. Суммы, полученные ими и их агентом, прежним секретарем Мирабо, перешедшим на службу к ним, фигурируют в виде квитанций среди документов, найденных в несгораемом шкафу. Теодор Ламет говорит в своих мемуарах, переданных в 1883 г. на хранение в Национальную библиотеку за четыре года до того, как был воздвигнут первый памятник Дантону, и опубликованных только в 1913 г.¹³, что Дантон спас его брата Шарля, оставшегося в Руане после 10 августа, и снабдил его, Теодора, паспортом, давшим ему возможность эмигрировать в Англию и скрыться от революционеров. Он прибавляет, что вернулся из Англии ко времени процесса короля, два раза виделся с Дантоном, что Дантон обещал ему свое содействие для спасения короля, в случае надобности даже силою. Он говорит, что Дантон делал приготовления с этой целью вместе с Делакруа; кроме того, он определенно прибавляет в своих воспоминаниях, что Дантон делал все от него зависящее для спасения короля, пока у него была надежда добиться чего-нибудь; он не скрывает, что он, Теодор Ламет, был замешан в попытке Окарица — испанского поверенного в делах — подкупить членов Конвента. Но у Окарица не было достаточно денег, он пытался получить их у Питта. Речь шла о двух миллионах. Питт отказал. Талон с негодованием воскликнул: «Он хочет повторения судьбы Карла I».

Теодор Ламет определенно говорит, что Дантон раздавал деньги среди членов Конвента и что «Шабо был в это время одним из агентов Дантона, который хотел спасти Людовика XVI».

«Я не мог сомневаться относительно того, что тогда происходило, потому что для свидания с Дантоном я вернулся из Англии, где пробыл всего шесть недель, несмотря на только что изданный закон, присуждавший эмигрантов к смерти; я побудил Дантона к предпринятым им шагам»¹⁴.

Из недавно сделанного сообщения в газету La Croix (9 ноября 1925 г.), содержание которого граф Лекультей де Шамон, прямой потомок знаменитого банкира Лекультей де Кантлей¹⁵, подтвердил и с точностью повторил мне в частном письме, мы узнаем, что из документов, оставленных его предком, и из его переписки с Окарицем, которая приложена к этим документам, следует, что Лекультей передал Окарицу во время процесса короля 2.300 тыс. франков для подкупа группы Шабо, и что Шабо получил 500 тыс. франков. Между тем, Теодор Ламет утверждает, что Шабо в данном случае был только агентом Дантона. Этим объясняется, почему Дантон так энергично защищал Шабо, замешанного в скандале с Индийской компанией, что скомпрометировал самого себя. Я, конечно, не поверю, что Дантон только два раза принял у себя Теодора Ламета, несмотря на строгость законов об эмиграции, что он обещал ему свое содействие для спасения короля и его семейства, не потребовав за это вознаграждения. Теодор Ламет говорит, что речь шла о соглашении с кавалером Окарицем, испанским поверенным в делах, получавшим деньги из банка Лекультей. Но для большей достоверности у нас есть свидетельство двоюродного брата Дантона, Филиппа, которое я нашел в архивах и опубликовал в нашем историческом обозрении; он пишет в Комитет общественного спасения во время процесса в жерминале и подтверждает перед многочисленными свидетелями, заявления которых мною опубликованы, что Дантон получил от Ламета пакет ассигнатов на 150 тыс. ливров. Филипп говорил, что знает это от жены Дантона¹⁶.

Что Дантон воспользовался Талоном, чтобы вырвать у Питта требуемую им добавочную к 4 миллионам сумму, которую Окариц не мог дать ему за неимением кредитов, об этом говорит уже не только Теодор Ламет, но также дипломатический агент Питта, Вильям Август Майлз, который подтверждает это в то же время с точностью, не оставляющей никаких сомнений. Майлз, принадлежавший к партии вигов, состоявший в близких отношениях с шурином Гренвилля, английского министра иностранных дел, был уже использован Питтом в нескольких конфиденциальных миссиях — в Льеж накануне революции, затем во Франкфурт и Париж. Во время своего продолжительного пребывания во Франции в 1790–91 гг. он знал многих революционеров, наблюдал многое в клубе якобинцев, заседания которого он усердно посещал. Вернувшись в Англию, он старался помешать войне между Англией и Францией. Его переписка, представляющая большой интерес, была опубликована на английском языке в двух томах его внуком Пофамом Майлзом. Французские историки не были с ней знакомы или, если и знали, то не обращали на нее внимания¹⁷. Эта переписка появилась в 1890 г., а через год после этого был открыт памятник Дантону на бульваре Сен-Жермен. В этой переписке имеется записка, писанная рукой Майлза, помеченная 18 декабря 1792 г., представляющая изложение разговора Майлза со старым аббатом Ноэлем, агентом Дантона, посланным в Лондон после 10 августа; записка написана сейчас же после разговора. Привожу этот документ, являющийся блестящим подтверждением свидетельств Теодора Ламета и самого Талона.

«Посланное Исполнительным советом доверенное лицо, (т.е. аббат Ноэль) явилось сегодня вечером в половине десятого. Он объявил себя другом гуманности и, хотя был республиканцем, все же был вполне убежден, что смерть короля не принесет никакой пользы правительству Франции; что после того, как Людовик XVI был низведен до ранга простого гражданина, Франции больше нечего опасаться лишенного престола монарха; что Франция стремится не к казни человека, а к уничтожению королевской власти, и что последнее в данное время вполне осуществлено. После этих довольно длинных предисловий он сказал мне, что видит в поведении Исполнительного совета тенденцию избегнуть пролития крови Людовика XVI; он предполагает, что Питт и правительство придают некоторое значение этому великодушному желанию. Затем он перешел к предложению сообщить мне единственный верный способ, посредством которого можно спасти жизнь короля. Он сказал мне, что один человек собирает в Лондоне средства, но так как он сам находится на подозрении (Талон только что был предан суду), то ему невозможно видеться с ним по этому вопросу. Он говорил о большом уме этого человека, о его большой находчивости, о его обширных познаниях, о том, что он играл активную роль в революции, сохранил хорошие отношения со всеми партиями и что, будучи близко посвящен во все дела короля, он один может добиться успеха в этом предприятии. Затем он спросил, соглашусь ли я говорить об этом деле с Питтом, прибавив, что не следует называть его самого, что ему больше нечего сказать об этом вопросе, но что он может назвать имя того человека и дать его адрес (Talon, 116 Sloane Street Chelsea), а затем я волен делать то, что сочту нужным. Я спросил его, каким способом Питт может вмешаться. Он ответил, что это должно происходить тайно, а не открыто. Я просил его объясниться. Но он заметил, что не может объясниться подробнее, что он изложил мне дело конфиденциально и что дело, поскольку оно его касается, должно этим ограничиться.

Подозревая, что здесь могла быть ловушка со стороны Исполнительного совета, чтобы выведать, не заинтересовано ли само наше правительство в сохранении жизни короля, и отдавая себе отчет, что в таком случае Англию могли бы обвинить в желании произвести контрреволюцию, я счел более благоразумным проявить крайнее равнодушие к жизни или смерти Людовика XVI, так что господин, пришедший ко мне, имел полное основание жаловаться на суровый и дурной прием, оказанный ему по делу короля. Я находил также, что из осторожности надо поддержать в Париже убеждение, что Питт поставил себе правилом ни в каком случае не вмешиваться во внутренние дела Франции, ни под каким предлогом, ни прямо, ни косвенно. Мне указали, что это дело тайное. Я ответил, что у меня слишком много опыта и знания света, чтобы допустить, что предлагаемое вмешательство может оставаться тайным более двадцати четырех часов, и что, так как мне известно отрицательное отношение Питта к вмешательству во внутренние дела Франции, в частности в вопрос о суде над королем, я должен отклонить предложение, не только в полном убеждении, что это совершенно бесполезно, но также и из чувства деликатности по отношению к самому Питту.

Он выразил желание, чтобы все сказанное им осталось строго конфиденциальным между нами, раз я не хочу говорить об этом Питту. Этим разговор закончился. Я видел, что он был очень доволен, узнав о нейтральности министерства. Выходя, он выразил надежду, что состояние Франции может послужить примером для Англии и предохранит нас от уничтожения нашей прекрасной конституции».

Этот текст вполне подтверждает сущность рассказа Теодора Ламета. Итак, вот еще один факт: в то время как Дантон с трибуны провоцирует королей, тайно он старается столковаться с ними; он посылает к ним эмиссаров, чтобы выманивать у них миллионы для спасения Людовика XVI; посылая, с одной стороны, эмигрантов на казнь, он, с другой стороны, принимает их у себя, защищает их, подает им надежды. Я читал в архивах министерства иностранных дел переписку Ноэля, этого агента Дантона, с Дантоном, с одной стороны, и с министром иностранных дел Лебреном, — с другой. В нескольких местах речь идет о Талоне, который обозначен буквой Т. Из писем видно, что Ноэль согласует свои действия с Талоном. Очень часто в них также идет речь о деньгах. «В делах нужны три определенные вещи: положительность, тайна и деньги...» «Проложим золотой мост неприятелю...»

Я заметил также, что двоюродный брат Дантона Мерже и его сводный брат Рекорден сопровождали Ноэля в Лондон. Дантон не ограничивался словесными обещаниями Теодору Ламету. Не подлежит сомнению, что он сделал все, что мог, чтобы спасти короля и честно заработать деньги, полученные от Окарица.

23 декабря, через пять дней после бесплодной попытки Ноэля устроить через Майлза свидание Талона с Питтом, Робер, обремененный долгами журналист, бравшийся за всякие дела, которого поэтому сильно беспокоили в 1793 г., близкий друг Дантона, сделал в клубе якобинцев формальное предложение отложить процесс короля. «Он сказал, что патриоты не должны противиться отсрочке, которую может попросить Луи Капет. Он прибавил, что было бы вполне справедливо и соответствовало бы здравой политике, чтобы именно якобинец просил об отсрочке для Луи Капета». Но предложение это было плохо принято. Жанбон Сент-Андре и Альбитт резко протестовали против этого поразившего якобинцев предложения об отсрочке. Очевидно, что это предложение было связано с попытками Ноэля и Талона в Лондоне и еще более замечательно, что английские либералы, с которыми имел сношения Ноэль, — Фокс, Шеридан, Лендсдоун, в это самое время всеми силами поддерживали интригу Дантона. 21 декабря, за два дня до выступления Робера в якобинском клубе, лорд Лендсдоун предложил в палате лордов, чтобы Англия послала в Париж специального посланника ходатайствовать перед Конвентом и указать на тот особенный интерес, который проявляет английский народ к судьбе Людовика XVI. Питт ответил Лендсдоуну, что подобный шаг унизил бы достоинство английского короля. В то же самое время была сделана еще одна попытка (родным братом Годоя) получить у Питта деньги, которых он не хотел дать. Брат Годоя специально для этого приехал в Лондон в начале декабря¹⁸.

В знаменитых заметках на полях, написанных Робеспьером на докладе Сен-Жюста^b, мы читаем по поводу Дантона: «Он не хотел смерти тирана, он хотел, чтобы ограничились его изгнанием, как и изгнанием Дюмурье, приехавшего в Париж вместе с Вестерманом, посланцем Дюмурье к Жансонне, и всех его сообщников-генералов, прибывших в столицу для убийства патриотов и спасения Людовика XVI. Сила общественного мнения повлияла на него, и он вотировал против своего первого предложения так же, как Лакруа, скомпрометированный заговорщик, с которым он мог объединиться в Бельгии только посредством преступления».

Робеспьер, как всегда, сказал правду. Известно, между тем, что Дантон в последний момент изменил роялистам и что он не ограничился тем, чтобы напыщенной угрозой тиранам, которым он бросил голову короля, поддержать свой вотум смерти, но что он вотировал также против отсрочки среди ропота на правой стороне, которая не ожидала этой циничной перемены фронта.

Чем объясняется этот окончательный поворот Дантона? Без сомнения, желанием популярности, но есть и нечто другое. Питт не пополнил суммы, которую Дантон назначил Окарицу; он требовал 4 миллиона, Окариц доставил только половину. Дюмурье, которому его близкая связь с Талоном, Ноэлем и Дантоном давала возможность быть хорошо осведомленным, говорит нам в своих мемуарах, что бестактность Бертрана де Мольвиля, прежнего морского министра, который был доверенным лицом Людовика XVI и затем эмигрировал в Лондон, глубоко оскорбила Дантона. Бертран во время процесса написал письмо Дантону, угрожая указать суммы, которые последний получил от Двора, если он не будет голосовать в желательном смысле. Не получив ответа от Дантона, Бертран исполнил свою угрозу. Он послал министру юстиции Гара пакет с документами, компрометирующими Дантона и жирондистов. Об этом сообщает не только Дюмурье, — Бертран подтверждает это в своих мемуарах. Эдмонд Зелигман в своем замечательном труде «Правосудие во Франции во время революции» (т. II, стр. 447, примечание 4), подтверждает, что посылка Бертрана де Мольвиля есть безусловно та, которая упоминается в описи Комиссии 21 (гл. III, № 97), озаглавленная: «Посылка министру юстиции пакета из Лондона для защиты короля, адресованная Мальзербу, полученная 24 декабря 1792 г.».

Уже автор статьи «Дантон» в Biographie Didot Молле говорит, что посланные документы были скрыты министром юстиции Гара, близким другом Дантона. И, в самом деле, документы отсутствуют в делах комиссии 21, но следы их есть в описи. Таким образом доказано многочисленными совершенно подлинными свидетельствами, что Дантон состоял на жалованье у Людовика XVI. Об этом говорят Мирабо, Талон, Теодор Ламет, Бертран де Мольвиль, лица, которые руководили тайной полицией Двора и которые умели оценить его услуги. Письма агента Дантона, писанные именно в то время Ноэлю и самому Дантону, письма агента Питта, мемуары Дюмурье, документы, сохранившиеся в архивах, также подтверждают это. Такое обилие доказательств должно быть достаточно убедительно, но я не хотел ничего оставлять скрытым, я хотел их проверить и даже подвергнуть их двойной проверке. Я проследил за защитниками Дантона на их собственной территории, в их последнем прибежище, не надеясь, впрочем, заставить их признать свое заблуждение, но заставив их в течение 15 лет оставлять без опровержения мои доказательства.

Эта двойная проверка, результаты которой я здесь изложу по возможности кратко, состояла в расследовании того, верно ли, как утверждают защитники Дантона, что состояние его вовсе не увеличилось непомерно, что он вполне лояльно и корректно распоряжался тайными фондами своего министерства; правда ли, что высказанное сперва в печати, затем в трибунале обвинение против Дантона в том, что он ограбил Бельгию во время своей миссии с Делакруа в армию Дюмурье, основано только на сплетнях. Наконец, двойная проверка на этот раз заключается в расследовании посредством изучения политического поведения Дантона: правда ли, как смело утверждают его защитники, что его поведение было честным, лояльным, республиканским и патриотическим или же, наоборот, вполне обоснованы выставленные Сен-Жюстом и Робеспьером конкретные обвинения, признанные Конвентом и Революционным трибуналом.

* * *

Итак, я должен рассмотреть еще два вопроса: во-первых, вопрос о состоянии Дантона, во-вторых, вопрос о его политической деятельности.

Что состояние Дантона непомерно возросло, что его внезапное богатство и его роскошный образ жизни вызывали возмущение современников, — это настолько верно, что Дантону несколько раз приходилось давать объяснения по этому поводу. И его объяснения сводились к утверждению, что его приобретения были сделаны из жалованья по должности адвоката в Советах короля, должности, которая была уничтожена вместе со всеми судейскими бюро с самого начала существования Учредительного собрания. Уже с апреля 1791 г. известный Куртуа, большой друг Дантона, впоследствии изгнанный из Трибунала за взятки, должен был защищать своего друга в «Письме к французскому патриоту».

Эти «клеветники» Дантона, эти «злые фрондеры», как говорит Куртуа, распространили слух, что «для него не было никаких препятствий, что это был человек, подкупленный одной из партий, что он фабриковал фальшивые ассигнаты». Так как брошюра Куртуа не положила конец распространению дурных слухов, то Дантон сам защищался в речи, произнесенной им 20 января 1792 г., когда он получил должность второго товарища прокурора коммуны в Парижской ратуше.

Он повторил то, что говорил уже Куртуа, то, что потом повторяли его защитники, — что национальные имущества он приобрел на свое жалованье. Но он никого не убедил.

Во время Конвента жирондисты, «бешеные», фейяны, эбертисты, робеспьеристы опять с большим единодушием повторяли это обвинение, и 23 фримера II года Дантон принужден был перенести унижение вторичной защиты своей частной жизни в клубе посреди ропота и возгласов собрания. «Вы будете удивлены, когда я познакомлю вас со своей частной жизнью, когда вы увидите, что "колоссальное" состояние, которое приписывали мне мои и ваши враги, сводится к небольшому имуществу, которым я всегда владел». Уже 26 августа 1793 г. в бурном заседании клуба якобинцев он, отвечая Эберу, на этот раз предложил своим клеветникам отправиться к его нотариусу для проверки его состояния. Журнал клуба следующим образом передает конец его речи: «Утверждали, что я обеспечил капиталом в 14 миллионов женщину, на которой я женился после смерти первой жены, потому что "мне нужны женщины", и что же? Это оказалось всего 40 тыс. ливров, которыми я давно владею».

Итак, вы видите, что Дантон несколько раз защищался по поводу быстрого роста его состояния и что тот упрек, который сделал ему Олар, единственный упрек, — что он слишком презирал клевету, что он воздерживался от опровержения ее, что этот упрек ни на чем не основан.

Но совершенно очевидно, что возражения Дантона не убедили никого из его современников. «Клевета», как говорят Куртуа, Олар, была так настойчива и так распространена, что составляла предмет мучения сыновей Дантона, ставших прядильщиками в Арси-сюр-Об и живших, как отверженные, до самой смерти. В царствование Луи-Филиппа один адвокат, человек добросовестный, Никола Вильоме, подготовлявший историю революции, вышедшую около 1850 г., решился допросить сыновей Дантона, как он допрашивал уже Альбертину Марат о «Друге народа», Русселена де Сент-Альбена, секретаря Барраса, старого члена Конвента Сержана и т.д.

Получив письмо от Вильоме, сыновья Дантона в 1846 г. решили защитить память своего отца в очень подробной и обдуманно составленной защитительной записке, в которой они старались доказать, цитируя документы и цифры, что состояние Дантона на самом деле не возрастало с помощью недозволенных средств.

Вильоме был убежден этой фамильной защитой, в особенности, когда он проверил по архивам финансов, к которым он получил доступ, что должность Дантона оплачивалась суммой, упомянутой его сыновьями в их оправдательной записке.Но опубликованные мною письма¹⁹ его к сыновьям Дантона доказывают однако, что у Вильоме были сомнения, потому что он неоднократно предлагал им вопросы о некоем Порнисе, сохранившем, по-видимому, для Дантона огромную сумму; сыновья Дантона с горечью заявили, что они ничего не знают об этом Порнисе. Другим доказательством сомнений Вильоме является просьба его к сыновьям Дантона разрешить ему опубликовать их оправдательную записку, чтобы Другие историки могли проверить истинность его слов; но в разрешении ему было отказано, и сыновья Дантона запретили Вильоме даже косвенно указать, кто давал ему сведения. Оправдательная записка сыновей Дантона лежала в основе дантонистской апологетики до нашего времени. Эта защита под строгим секретом была сообщена Мишле, Бужару, наконец, доктору Робине, который решился опубликовать ее в 1865 г. в своем труде, озаглавленном «Мемуары о частной жизни Дантона». Но Робине выпустил из документа, фигурирующего в настоящее время в коллекциях библиотеки Лепеллетье де Сен-Фаржо, те строки в начале и в конце, которые указывают, что оправдательная записка в форме письма была написана по просьбе Вильоме и что последнему определенно было запрещено опубликовать ее и указать, что сыновья Дантона были ее авторами:

«Мы убедительно просим вас проявить осторожность в использовании этого письма, чтобы от нас никогда не могли потребовать принятия участия в какой бы то ни было полемике».

Доктор Робине и его единомышленники слепо приняли данные фамильной защиты. Я считал нужным проверить их всеми доступными мне способами расследования. Я рылся в парижских коллекциях и в архивах Об и подверг строгой критике все документы как старые, так и новые. Вот вкратце результаты моего исследования.

Когда Дантон, состоя клерком в конторе поверенного и не имея средств, женился в 1787 г. на дочери хозяина кафе de l'Ecole Антуанетте-Габриели Шарпантье, в его брачном договоре было указано, что у него всего-навсего имеется капитал в 12 тыс. ливров, состоящий из половины дома в Арси-сюр-Об, которым он владел вместе со своей сестрой. Ко времени своей женитьбы он купил свою должность адвоката в советах²⁰ в кредит. Жена его принесла ему приданое в 20 тысяч ливров, из которых он уплатил своему тестю Шарпантье 15 тысяч ливров, занятых у него для покупки должности. Он занимает 36 тысяч ливров у госпожи Дюоттуар (Duhauttoir), живущей в Труа, под поручительство своих теток с материнской стороны, а остальные деньги у разных других лиц, так что, несмотря на приданое, он при своем обзаведении имел долг в 53 тысячи ливров. Его контора была ликвидирована 20 апреля 1791 г., и за нее было ему уплачено 11 октября 69.031 ливр 4 су, — приблизительно сумма ее покупной цены. Свидетельство хранителя списков должностей Франции констатирует по этому случаю, что никаких препятствий к уплате в пользу Дантона не имеется. Значит, в это время Дантон заплатил свои долги, сделанные им для покупки его конторы. Он никому ничего не был должен.

Возникает вопрос: каким образом, из каких источников мог он уплатить менее чем в четыре года капитал в 53 тыс. ливров, который вместе с процентами составлял 60 тыс. франков? Защитники допускают, что для этого было достаточно доходов его конторы. Но совершенно бесспорно известно на основании точных и полных расследований Андре Фрибура, что за четыре года Дантон защищал всего 22 дела; большая часть из них представляла совершенно ничтожные дела. Надо заметить, что Дантон должен был содержать свою семью в течение этих четырех лет, в течение которых у него родилось двое детей. К 60 тыс. ливров дохода, которые он должен был иметь, чтобы уплатить свои долги, надо прибавить его личные расходы, жалованье клеркам и другие расходы. Я не думаю, чтобы нашлось много контор, которые продавались бы за сумму, в 4 раза превышающую чистый доход. Это пришлось бы допустить, если бы утверждение сыновей Дантона соответствовало правде.

Я сомневаюсь, чтобы Гюе де Пези (Hue de Paisy) так дешево продал Дантону такую доходную контору...

Но я рассмотрел опись имущества Дантона, составленную в жерминале и флореале, после его казни. Там я нашел, что Дантон купил в два приема, 24 марта 1791 и 12 апреля того же года, три национальных имения на сумму в 57.500 ливров; я нашел там также, что 13 апреля 1791 г. он купил у г-жи Пио де Курселль по акту, составленному у нотариуса Труа, Одена, прекрасный дом в Арси-сюр-Об, расположенный близ Гран Пон, дом, в который он приезжал жить во время своих выездов на дачу и где он поселил свою сестру и своего зятя Менюеля. Этот дом стоил ему 25.300 ливров, кроме дополнительных сборов. Таким образом в две недели он приобрел имущество на 82.800 ливров. Он заплатил за них тут же наличными деньгами, между тем уплату за национальные имущества он мог отложить, так как для уплаты их имелся срок в 12 лет (за национальные имущества расплачивались в 12 сроков). Он ничего этого не сделал.

Он точно так же уплатил наличными деньгами 13 апреля 1791 г., в день покупки, за дом на площади Гран Пон. В 1794 г. во время составления описи его имущества эти четыре приобретения были оплачены целиком.

Это очень важный факт. В апреле 1791 г. Дантон имел в своем распоряжении около 80 тыс. ливров свободных денег, и это за несколько месяцев до оплаты его должности, оплаты, которая была произведена только 11 октября 1791 г. Но это еще не все.

Получив деньги за должность, Дантон продолжал со страстью крестьянина округлять свое землевладение постоянными покупками. Эти новые приобретения, полный список которых можно найти в приложении к одной из моих работ в Annales revolutionnaires за 1912 г., доходят до 43.650 ливров, не считая расходов на регистрацию. Если допустить, вместе с Куртуа, дающим эти объяснения в своем Lettre au patriote francais, что тесть Дантона Шарпантье дал ему взаймы 40 тысяч ливров, чтобы помочь ему заплатить за его покупки в апреле 1791 г., то чем же Дантон оплатил остальное? Его земельные приобретения превышали 125 тысяч ливров; продажа его должности дала ему 60 тысяч ливров; между этими двумя суммами остается разница в 56 тысяч ливров, которую надо было пополнить в предположении, что его контора принесла ему за четыре года эту сумму в 60 тысяч ливров, которую он занял, чего я не допускаю.

К его смерти так называемый заем в 40 тысяч ливров у его тестя был уплачен, так как в описи 1794 г. не упоминается ни этот долг, ни другие долги.

Дантон стал крупным землевладельцем в департаменте Об. Его владения, составлявшие не менее сотни гектаров, стоили 125 тысяч ливров. Большая ферма Нюизман, эта «ферма», о которой он говорил с такой простотой, занимала 73 гектара. Он владел еще пополам со своей сестрой домом на rue Mesnil в Арси, причем его часть оценивалась в 12 тысяч ливров. Я не считаю крупных сумм, которые были затрачены им на ремонт, счета которого находятся в архивах Об. Кроме того, я нашел в архивах Об оправдательные документы дарственной записи, посредством которой он назначил в 1791 г. пожизненную ренту в 600 ливров в год своей матери и пожизненную ренту в 100 ливров своей кормилице Маргарите Гарио. Я также не принял и этого в расчет. В его доме на rue des Fonts жила бесплатно вся его семья. Я не считал также движимого имущества, которым он владел в четырех различных домах; в его доме в Арси-сюр-Об было 3 кобылы, 2 молодые кобылицы, 100 саженей дубовых дров, груды досок... все это было продано за 6.575 ливров 13 су; к этой сумме надо прибавить цену 3 реквизированных для армии вороных кобыл, стоимость которых в 2 тыс. ливров была возмещена детям Дантона в IV году: всего за дом в Арси — 8.575 ливров 13 су.

В доме в Париже на Cour du Commerce, в подробной описи, составленной 25 февраля 1793 г., и в следующие дни после смерти его первой жены фигурируют, между прочим, 3 бочки бургундского вина, четверть овернского вина, очень комфортабельная обстановка, — все это оценено приблизительно в 13.900 ливров.

Третья обстановка в сохранившемся еще доме, принадлежащем его тестю в Севре, под называнием La Fontaine d'amour; там по описи значатся 3 коровы, 1 маленький ослик, 1 поросенок, 18 цыплят 2 пары голубей, 1 карета и т.д.

Продажа с публичных торгов дала 6.169 ливров 11 су. Наконец четвертая обстановка в квартире, которую Дантон снял в ноябре 1793 г. в прежнем замке герцога Куаньи, мужа знаменитой «молодой пленницы» Андре Шенье, в Шуази ле Руа. Продажа этой последней обстановки дала 1.617 ливров 15 су²¹. Таким образом четыре обстановки Дантона стоили в общем 30.261 ливр 39 су по низкой оценке.

Я говорю «по низкой оценке», потому что мебель на Cour du Commerce была оценена ниже ее стоимости, мебель в Севре и в Арси была продана в такое время, когда продажа имущества эмигрантов и осужденных была очень затруднительна, несмотря на падение ассигнатов. Наконец 700 ливров пожизненной ренты его матери и кормилице составляли из четырех процентов капитал в 12.500 франков.

Если мы сложим все эти суммы, мы придем к следующему результату: Дантон к моменту своей смерти владел значительным состоянием. 12 тыс. ливров родового имущества, 125 тыс. приобретенного земельного имущества, на 30 тыс. различной мебели и 12 тыс. пятьсот ливров капитала пожизненной ренты — всего 179.500 ливров, сумма значительно меньшая, чем в действительности, потому что я ничего не сказал о сумме в 10 тыс. франков, назначенной его второй жене в его брачном контракте, ни о 30 тыс. ливров дара в пользу этой второй жены, сделанного теткой Дантона девицей Ленуар, на самом же деле самим Дантоном, как это выяснилось в клубе якобинцев.

Если прибавить эти 40 тыс. ливров к 179.500, получится состояние в 219.500 ливров. Но из этой суммы надо вычесть мелкие долги по наследованию, которые сыновья Дантона в их защите подробно указали в сумме 16 тыс. ливров. Таким образом состояние Дантона к моменту его смерти в апреле 1794 г. было выше 203 тыс. ливров, а к моменту его первой женитьбы за семь лет до этого он всего-навсего владел половиной дома, которую он оценивал в 12 тыс. ливров.

Я показал в своем труде о состоянии Дантона²², что защитительная записка его сыновей содержит неточности и пробелы. Они утверждали, что получили в наследство 84.960 ливров, и из этого делают вывод, что состояние их отца не превышало этой суммы. Это совершенно неприемлемое заключение. Они забыли, что их отец два раза был женат, во второй раз женился через четыре месяца после смерти их матери, которую он страстно любил, и что его вторая жена предъявила требование об изъятии ее части имущества, составлявшей первоначально сумму в 40 тыс. ливров, указанную в брачном контракте; они забывают, что часть состояния их отца разошлась в продажах II и III года; стоимость эта была им возмещена лишь в виде бон на предъявителя, т.е. в бумагах, которые подверглись затем сильному обесценению.

Они не реализовали и половины дома в Арси, дома на rue de l'Arbre Sec № 3 в Париже, проданного их опекуном во время их несовершеннолетия. Продажа дала 25 тыс. ливров. Они не считали также того, что получили в наследство от своего деда с материнской стороны — Шарпантье — 9 тыс. франков.

Мне поэтому кажется несомненным, что ко времени смерти Дантона его состояние превышало 200 тыс. ливров. И поэтому меня не удивляют обвинения в продажности, предметом которых он был.

На следующий день после его смерти администрация Управления регистрации (покупок и продаж нац. имушеств) получила многочисленные доносы. Авторы этих доносов указывали лиц, которые, если верить им, были подставными лицами для других приобретений, скрытых Дантоном.

Подозревали, что дом в Севре, купленный на имя Шарпантье в октябре 1792 г, был куплен на деньги Дантона. Обеспокоенный Шарпантье должен был объявить о размере своего имущества.

Подозревали, что старый замок в Шуази ле Руа, где у Дантона была квартира, был его собственностью, и номинальный покупатель, некий Фовель, постоянно подвергался допросам. Якобинцы Арси-сюр-Об возмущались «скандальным состоянием» Дантона; они указывали, что Дантон делал покупки в окрестностях от имени своей матери, двоюродной сестры и некоего Бажо, по прозвищу Торси, сына владельца амбаров табака. Эти расследования не были доведены до конца, потому что 9 термидора быстро положило им конец. Таким образом встает вопрос: откуда же взялись у него деньги?

Я не могу допустить, чтобы Дантон, который в течение 4 лет защищал 22 дела, заработал сумму, необходимую для уплаты за его должность. Приобрел ли он внезапно богатство от своих общественных обязанностей или от политической деятельности? С тех пор, как его контора была закрыта, т.е. с марта 1791 г., Дантон не занимался профессиональной работой. Он состоял администратором парижского департамента по милости Мирабо; но с конца 1790 г. функции эти были бесплатны. В декабре 1791 г. он был назначен вторым товарищем прокурора Парижской коммуны и получал за это жалованье в 6 тыс. ливров.

Он был министром юстиции с 10 августа 1792 г. до 5 октября того же года, т.е. в течение 55 дней, затем был депутатом Конвента в течение 19 месяцев, и установленное законом вознаграждение составляло тогда 18 франков в день. Можно ли допустить, что Дантон делал такие большие сбережения из своего жалованья министра и депутата, что ими можно было объяснить его многочисленные покупки, большая часть которых была совершена и оплачена еще до его возвышения?

Надо быть большим оптимистом, чтобы утверждать, что Дантон отличался бережливостью. Его многочисленные квартиры и его образ жизни стоили очень дорого. Предположение, что Дантон скопил больше 100 тыс. ливров из своего жалованья в течение двух лет после закрытия его конторы, кажется мне фантастичным. В таком случае приходится отнестись серьезно к обвинениям и свидетельству современников. Приходится считаться с датами. 10 марта 1791 г. Мирабо в письме, которое я приводил, жалуется Ла Марку, что Дантон, получивший уже 30 тыс. ливров, нападает на него в газете Камилла Демулена. 24 марта 1791 г., через две недели после этого, Дантон делает свою первую покупку национального имущества.

Лафайет, занимавший такое положение, при котором он мог быть хорошо осведомлен, говорит в своих мемуарах, что восстание 18 апреля 1791 г., помешавшее Людовику XVI отправиться в Сен-Клу и провести там пасху, было спровоцировано Дантоном, который был подкуплен королем, чтобы доставить Людовику XVI явное доказательство того, что он больше не пользуется свободой движения в Париже, а превращен в пленника в своем дворце. Людовику XVI нужно было иметь тогда предлог для объяснения своего будущего бегства и для доказательства своему зятю, императору, что он решительно не может столковаться с революционерами. По словам Лафайета, Людовик XVI переслал Дантону сумму, равную плате за его должность. Но именно в апреле 1791 г. Дантон сделал свои главные земельные покупки и заплатил за них наличными деньгами. За несколько дней до 10 августа Дантон на основе нотариального акта дарит своей матери и своим близким родственникам право пользоваться своим новым домом в Арси-сюр-Об. А многочисленными свидетельскими показаниями подтверждается, что накануне 10 августа Двор вручил Дантону деньги. По этому поводу можно навести справку в мемуарах Лафайета, Малуэ, Болье и др., а также сравнить с важным сообщением Вестермана, комментированным в моей книге «Autour de Danton» («Вокруг Дантона»). Из счетов цивильного листа видно, что некий Дюран, который служил посредником между Двором и Дантоном, получил 10 тыс. ливров 2 августа 1792 г. Проводя дальше эту параллель, мы констатируем еще, что в то именно время, когда Дантон принимает у себя эмигранта Теодора Ламета и когда его агент Шабо получает 500 тыс. ливров из рук Окарица, т.е. во время процесса короля, с ноября 1792 до января 1793 г., Дантон делает затем новые приобретения в Об на 13.400 ливров. Очевидно, есть роковые совпадения, которые подкрепляют собранные нами веские доказательства.

Остается рассмотреть последний пункт, на котором я останавливаюсь только вкратце, чтобы покончить с вопросом о состоянии Дантона. Оставляя министерство юстиции, Дантон, согласно закону, должен был отдать отчет в своих расходах по должности. По этому поводу он 10 октября 1792 г. подвергся очень резкой критике со стороны Камбона, который упрекал его в том, что он деньги на чрезвычайные и секретные расходы хранил в своей кассе министерства юстиции, а не оставлял их в казначействе, выдавая по мере надобности ассигновки на уплату его расходов: «подобный способ расходования министра юстиции нарушает всякий порядок отчетности».

Камбон упрекал его также в расхищениях. Он предложил заставить его дать отчет даже в его секретных расходах. Дантон плохо защищался. Конвент подверг его унижению и заставил опять давать объяснения своим коллегам из Исполнительного совета о расходовании секретных сумм. Так как он молчал, то 18 октября жирондисты опять подвергли его допросу; Дантон оправдывался критическими обстоятельствами, которые переживала страна после 10 августа: «Мы вынуждены были делать экстраординарные расходы, и я должен сознаться, что для большей части этих расходов мы не имели вполне законных квитанций».

Это признание вызвало бурю. Собрание новым декретом предписало министрам представить общее постановление, которым они должны были руководствоваться для оправдания своих секретных расходов. Во второй раз Конвент проявил уже недоверие к Дантону, которое усугублялось еще тем, что в том же самом заседании депутаты забросали цветами министра внутренних дел Ролана, представившего подробный отчет о всех своих расходах, как тайных, так и экстраординарных.

Так как Исполнительный совет не спешил с исполнением нового декрета, то Конвент повторил свой приказ после новых дебатов 25 и 30 октября. Три министра, члены серого Совета — Клавьер, Монж и Лебрен — решились, наконец, выгородить Дантона. Они потребовали от него, чтобы он познакомил их с употреблением сумм и сопроводил свой отчет представлением различных квитанций и оправдательных документов, которые они имели возможность проверить.

Но Камбон и Бриссо, как это ни странно, и после этого не отказались от своих нападок; они возобновили свою критику. Собрание переслало письмо министров в комиссию для проверки счетов. Но комиссия эта никогда формально не одобрила счетов Дантона и никогда не признала их.

В Революционном трибунале Камбон опять повторил свои обвинения по этому поводу, и даже сам Олар, очень снисходительно относящийся к Дантону, принужден был признать, что он был не прав, взяв себе главным сотрудником по министерству юстиции скомпрометированного человека, Фабра д'Эглантина, который располагал секретными фондами. Фабр был по уши в долгах. Он вместе с военным министром Серваном, другом Дантона, занялся поставкой обуви и выполнил ее так плохо, что вызвал резкие нападки со стороны нового военного министра, честного Паша.

С какой бы стороны мы ни рассматривали Дантона, мы видим, что он всегда был окружен ловкими дельцами, и притом — темными дельцами. В моих предшествующих работах я описал деятельность некоторых из этих людей, аббата Эспаньяка, братьев Симон, Шуазо, Перрего; я не стану больше возвращаться к этому. Что касается разграбления Бельгии Дантоном и Делакруа во время отступления французской армии после поражений в Неервиндене, то я показал на основании архивных документов, что муниципалитет Бетюн в Па-де-Кале задержал три фургона с тонким бельем и серебром, отправленных креатурами Дантона по его приказу и предназначенных для него и для Делакруа.

Во время самого процесса Дантона депутат-монтаньяр Левассер (из Сарта) рассказал в клубе якобинцев, что, когда его фургоны были задержаны и его извозчик посажен в тюрьму, Дантон, только что вошедший в Комитет общественного спасения, забрал документы и протоколы муниципалитета и департамента и замял дело. Левассер прибавляет, что он имел в руках это дело, так как состоял членом комитета Собрания, заведовавшего корреспонденцией.

* * *

Я перехожу, наконец, к третьей и последней части своего изложения, к политической деятельности Дантона и ее связи с деньгами. Мне иногда приходилось слышать от республиканцев, что они верят в продажность Дантона, что мои доказательства убедили их; но затем они прибавляли, что неважно то, что Дантон составил себе состояние, так как он в то же самое время честно служил Франции. Эти люди верили еще, что Дантон был великим республиканцем, настоящим патриотом, которого школьные учебники не перестают восхвалять уже в течение 35 лет. Мне неизвестно, знают ли эти люди о циничном ответе этого уличного трибуна Лафайету, который упрекнул его в получении 4 тысяч луидоров от министра Монморена из сумм министерства иностранных дел: «Охотно дают 80 тысяч франков такому человеку, как я, но нельзя получить за 80 тысяч франков такого человека, как я»²³.

Если анекдот верен, — а он совершенно в духе Дантона, — если Дантон так ответил Лафайету, то он еще раз этим ввел современников в заблуждение. Дантон не всегда обкрадывал людей, которые ему платили. Они часто получали достаточно услуг за свои деньги, и Робеспьер и Сен-Жюст не ошибались, когда клеймили Дантона как самого опасного врага республики, самого коварного, являвшегося последней надеждой неприятеля и эмиграции.

Его роль в процессе короля и в восстании 18 апреля 1791 г., предшествовавшем бегству в Варенн, известна. Я не возвращаюсь к этому, но я хочу дополнить этот очерк. В начале революции Дантон разыгрывал роль демагога в дистрикте кордельеров. Он увлек свой дистрикт в Версаль 5 октября 1789 г., защищал Марата против вооруженной силы, которая хотела его арестовать в январе 1790 г., вел сильную кампанию против Лафайета, которого ненавидели Мирабо и Двор. Но, как только он вошел в Генеральный совет коммуны в августе 1790 г., он вдруг замолк. «Он стал другим человеком», — говорит его биограф Мадлен

Что же произошло? Когда Мирабо, человек близкий Двору, сблизился с Лафайетом из-за Федерации, Дантон стал согласовывать свое поведение с поведением своего тогдашнего патрона. Он перестал нападать на Лафайета, и только 10 ноября 1790 г. он проснулся от своего долгого молчания, чтобы внести в Учредительное собрание пламенную петицию Коммуны и ее секций против министров, отставки которых он требовал.

В письме к Мерси-Аржанто от 28 октября 1790 г., писанном в то время, когда началась кампания Дантона против министров, Ла Марк пишет: «Вам может быть, известно, что выступление против министров было вызвано Мирабо»²⁴.

Но, что важнее всего, Дантон обвинял всех министров, кроме министра иностранных дел Монморена, того человека, который распределял секретные суммы цивильного листа в согласии с Мирабо. Нападая на министров, Дантон не только зарабатывал свои деньги, он восстанавливал свою популярность, которая сильно в этом нуждалась, потому что в минувшем августе она сильно пострадала. Когда он был вновь избран своей секцией в Коммуну, избрание было отменено 42 другими парижскими секциями, ибо в это время человек не считался избранным, когда получил большинство только в своем квартале; надо было, чтобы избрание было подтверждено всеми другими кварталами Парижа — 42 секции из 48 отменили избрание Дантона. Выставленный кандидатом в мэры Парижа против Байи, Дантон получил 40 голосов в то время как Байи получил 12.550.

За услугу, оказанную Мирабо в ноябре, он был вознагражден в январе своим избранием на должность администратора парижского департамента. Это избрание было сопряжено с большими трудностями, потребовалось несколько голосований, и осуществилось оно благодаря личному влиянию Мирабо на цензовых избирателей, избравших департаментский совет, целиком состоявший из умеренных. С этого времени Дантон снова начинает кампанию против Лафайета, который опять попал в немилость при Дворе. Вообще он не отличается щепетильностью в выборе средств. Лафайет уличает его во лжи, и совет департамента заставляет его подписать унизительный отказ от своих нападок на Лафайета. Но 2 апреля 1791 г. умирает Мирабо после ночной оргии. Теперь соперниками Лафайета являются Ламеты, которые становятся советниками при Дворе и распоряжаются цивильным листом. Дантон поступает в их распоряжение.

Король бежит в Варенн. Дантон совершенно не думает о республике, он отнюдь не поддерживает Робеспьера, требующего совещания представителей страны, созыва Конвента. Доверенное лицо Дантона, Фабр д'Эглантин, пишет тогда частное письмо, в котором говорит, что «идея французской демократии не укладывается у него в голове». Это письмо было напечатано в обозрении Олара в октябре 1899 г. Дантон думает только о перемене династии, он предлагает якобинцам назначить наместника короля; этим наместником может быть только герцог Орлеанский. Через несколько дней ему вместе с Лакло, alter ego принца, поручают редактировать знаменитую петицию, в которой якобинцы просят замены Людовика XVI «конституционным путем», т.е. регентства герцога Орлеанского.

В день избиения республиканцев на Марсовом поле 17 июля 1791 г. Дантон, предупрежденный утром Ламетами о неизбежной репрессии, отлучился из Парижа²⁵. Во время жестокого преследования республиканцев Дантон спокойно жил в Арси-сюр-Об под защитой прокурора, генерального синдика департамента, Руньо, друга Ламетов. Он беспрепятственно пробирается в Англию, хотя для видимости против него издан был приказ о предании его суду. Протекция Ламетов продолжала его укрывать.

Провалившись на выборах в Законодательное собрание, получив до смешного ничтожное число голосов, он наконец, был выбран вторым товарищем прокурора Парижской коммуны при поддержке Бриссо, относительным большинством при третьем голосовании. В декабре 1791 г. якобинцы, по совету Робеспьера, отказали Дантону в своей поддержке (в заседании 4 декабря 1791 г).

Положение его становилось все более двусмысленным. В своей речи при вступлении в должность в Коммуне 2 января 1792 г. он отказывается от своих былых крайностей и идет навстречу умеренным. Когда был поднят вопрос о войне, он сперва становится на сторону Робеспьера, который мужественно борется против воинственной политики жирондистов, но внезапно умолкает и предоставляет Робеспьеру одному вынести всю тяжесть борьбы. Как мог он причинить неприятность Бриссо, который поддерживал его кандидатуру? Как мог он вступить в конфликт с Двором, который желал войны?

Защитники Дантона бросили неосторожный вызов сторонникам традиции и истины. «Приведите нам хоть одно обстоятельство, — говорили они, — когда Дантон играл на руку королю»²⁶. На это им очень легко ответить.

26 января 1792 г. Дантон возражает в клубе якобинцев против предложения Доппе (Doppet), требующего образования гражданской гвардии для защиты Национального собрания. Кто мог воспользоваться отклонением предложения Доппе, кто, кроме Двора, который имел гвардию, в то время как Национальное собрание было безоружно? 4 марта, когда якобинцы обсуждали организуемое ими празднество для швейцарцев Шатовье, жертв Буйе, недавно освобожденных из брестской каторжной тюрьмы, Дантон грубо оскорбляет королевскую семью и это в то время, когда она подписала 110 ливров для покрытия издержек по празднеству. Сам Робеспьер протестует против этих ненужных оскорблений.

Не чувствовал ли Двор накануне войны необходимость доказать европейским монархам и общественному мнению всего мира, что он не может столковаться с якобинцами? Не был ли он заинтересован в том, чтобы подвергнуться такому оскорблению по случаю акта великодушия? Не законны ли все наши предположения, когда мы видим, что через две недели после этих нападок Дюмурье рекомендовал Дантона Двору на пост министра юстиции или министра внутренних дел, в то время когда Двор решается возвести к власти друзей Бриссо для усыпления подозрений?

Несмотря на горячую рекомендацию Дюмурье и Талона, Дантон не был избран министром. Он опять в клубе требует насилия. 14 июня 1792 г. он предлагает заставить короля развестись с женой и отослать ее в Вену. Мария-Антуанетта, может быть, и не желала бы ничего лучшего.

Часто утверждали, что Дантон — вождь 10 августа, что он организовал восстание и руководил им, этим славным восстанием, которое уничтожило предательскую королевскую власть. Слишком легко поверили хвастовству Дантона по этому поводу. Робеспьер, а не Дантон, редактировал все петиции съехавшихся на праздник федерации, петиции, требовавшие низложения Людовика XVI. У Робеспьера в доме столяра Дюпле, а не у Дантона помещался инсуррекционный комитет. Против Робеспьера, а не против Дантона начато было судебное следствие накануне восстания. В продолжение недели, предшествовавшей этому знаменательному дню, Дантон ездил в Арси-сюр-Об и вернулся только 9 августа, когда все уже было готово. Не Дантон объединил восставших марсельцев и повел их против Дворца. Это сделал Шометт, это сделал Фурнье-американец. Они оба оставили очень полное описание восстания, в котором не говорят о Дантоне. Журнал Люсиль Демулен^c говорит нам, что Дантон лег спать в эту памятную ночь, что за ним несколько раз приходили, прежде чем он решился отправиться в Коммуну. Все, что он рассказывал Революционному трибуналу по поводу своих действий, сплошная ложь. Например, он говорит, что составил смертный приговор против Манда, роялистского командующего Национальной гвардией; на самом деле, прежде чем высказаться, он выжидал, чтобы увидеть, какой оборот примет дело.

Защитники Дантона торжествуют по поводу его назначения в министерство юстиции, когда восстание одержало победу. В этом назначении они видят нечто вроде национальной награды, присужденной главе повстанцев. Они забывают, что Бриссо и жирондисты, выбравшие Дантона, до последней минуты относились враждебно к восстанию и что они выбрали Дантона, как об этом говорит Кондорсе, только для тою, чтобы он помог им подавить демократическое и республиканское влияние, которое пугало их.

Преувеличивали роль Дантона в Исполнительном совете, говоря что он своими смелыми речами, а также посылкой комиссаров в департаменты для усиления призывов содействовал национальной защите. Ему приписывали чуть ли не победу при Вальми и, благодаря оказанным в этом кризисе услугам, стыдливо умолчали о его роли в избиении заключенных в Париже и заключенных Орлеанского верховного суда в Версале в сентябре 1792 г.

Совершенно верно, что он был против предложенного жирондистами переезда правительства в провинцию, в Блуа, в Тур или в Центральный Массив. Правда, его общественная роль, рассматриваемая сквозь призму его напыщенных речей, представляет нечто внушительное, но надо выяснить его закулисную роль. 3 сентября, на следующий день после взятия Вердена, он посылает одного из своих тайных агентов, доктора Шеветеля, к начальнику готовых восстать роялистов Бретани, к маркизу Ларуери. Шеветель выдает себя Ларуери за честного роялиста (он знал его давно и лечил его жену). Он уверяет его, что Дантон в глубине души остался роялистом, и что если он проявил себя враждебно к предложению о перенесении резиденции правительства, то это было в интересах правого дела. Он передал ему письмо Дантона, опубликованное Теодором Мюре, которое содержало очень подозрительные уверения²⁷. Дантон хотел обмануть Ларуери. Он хотел удержать его в бездействии ложными сведениями, хотел помешать ему поднять запад, когда приближались пруссаки... Это позднее утверждал Шеветель по своем возвращении из Лондона, куда он отправился после своего путешествия в Бретань. Это вполне возможно. Имея дело с таким человеком, как Дантон, никогда нельзя было быть уверенным в его действительных намерениях. Можно было бы не беспокоиться, если бы его республиканская лояльность была выше всяких подозрений. Ну, до этого было далеко!

Я думаю, что, поддерживая связи с роялистами, посылая Шеветеля к Ларуери именно в тот момент, когда он посылал Ноэля и Талона в Лондон вести переговоры с Питтом, он хотел одним ударом убить, двух зайцев.

Если бы герцог Брауншвейгский одержал победу, если бы он завладел Парижем и окончил войну восстановлением монархии, Дантон стал бы указывать реставрированному королю на свои сношения с роялистами Бретани, на покровительство, которое он оказал стольким роялистам, которых он спас от когтей Коммуны: Шарлю Ламету, Талейрану, Адриену Дюпору и т.д. он указал бы на свое участие в торжестве порядка.

Наоборот, если бы пруссаки были отброшены, он хвастался бы перед революционерами тем, что в моменты самой сильной опасности он не сомневался в спасении отечества и революции, что он помешал эвакуации столицы; он оказался бы спасителем народа, и таким именно он остался в легенде.

Когда знаешь о Дантоне только по публичным декларациям, полным напыщенных и громких фраз, то думаешь, что он никогда, ни на одну минуту не сомневался в успехе нашего оружия, что никогда у него не являлась мысль о сделке, о переговорах с неприятелем: в воображении он остался человеком больших дерзаний. Но действительность от этого сильно отличается.

Накануне Вальми он через Ноэля предлагал Англии испанские колонии и одну из наших Антильских колоний — Тобаго, чтобы сохранить там нейтралитет.

На следующий день после Вальми, он через сомнительного Вестермана и беспутного Дюмурье вел переговоры с прусским королем; этими переговорами прусский король водил его за нос и, благодаря этим переговорам, спас свою истощенную болезнью, нуждавшуюся во всем необходимом армию, которую легко было отрезать от путей сообщения. Дюмурье, связанный с Дантоном, вежливо проводил Фридриха-Вильгельма до границы. Дантон сделался горячим поборником естественных границ, стал требовать аннексии Бельгии, левого берега Рейна, Женевы, войны с Испанией, приводя таким образом в восторг доброго доктора Робине, который сравнивает его с Ришелье.

После поражений в Бельгии, после измены Дюмурье, которого он защищал до самой последней минуты и с которым поддерживал очень подозрительные сношения, он продолжал на трибуне свое патриотическое бахвальство, хотя в глубине души он не верил в победу, и у него была только одна мысль, не покидавшая его до самой смерти: возможно скорее и какой угодно ценой заключить мир с неприятелем, силы которого он считал непреодолимыми. Жорес первый разоблачил его подозрительные сношения с Дюмурье, а я после него еще более точно определил их.

Я посвятил целую книгу (Danton et la Paix) его пораженческой политике, в которой я доказал, что во время его короткого пребывания в Комитете общественного спасения он еще более энергично вел тайные переговоры, самые унизительные переговоры с Англией (миссия Митчела и Метьюса), с Пруссией (миссия Депорта и Дебюиссона), с Австрией (миссия Проли и Дампьера)

Не было таких жертв, на которые не согласился бы Дантон, чтобы добиться мира. К счастью, Робеспьер мешал его проектам. Первый Комитет общественного спасения, Комитет Дантона, был распущен 10 июля, а второй решил разговаривать с неприятелем только пушками. Но Дантон и его сторонники до конца вели интриги, чтобы поднять голодный народ против продолжения войны. Они пытались противиться посылке подкреплений в Савойю, куда вторглись пьемонтцы. Камилл Демулен громко советовал в своем Vieux Cordelier заключить мир; и последний номер его, вышедший уже после его смерти, является горячей, филиппикой против войны и против Комитета общественного спасения.

Пытаясь ниспровергнуть революционное правительство, Дантон и его друзья рисковали лишить революцию средств для победы над неприятелем; мир без победы мог повести только к гибели республики и к реставрации монархии. Революционеры были таким образом убеждены, что Дантон никогда не был искренним республиканцем, что он никогда не переставал быть тем, чем он так долго был: другом эмиграции, другом роялистов.

У нас в настоящее время имеется предостаточно сведений об истинных чувствах Дантона по отношению к республике. Уже на следующий день после объявления республики Дантон советовал герцогу Шартрскому, будущему Луи-Филиппу, в разговоре, который был им записан, приобрести популярность в армии. «Это весьма существенно для вашего отца и для вашей семьи, даже для нас». И он закончил разговор, прибавив: «У вас есть большие шансы царствовать». Именно во время этого разговора Дантон хвастался тем, что устроил сентябрьскую резню. Нужно ли напоминать, что герцог Орлеанский, Филипп Эгалите, только благодаря личному вмешательству Дантона и против оппозиции Робеспьера был выставлен депутатом в Конвент от Парижа, последним в списке?

Дантон пытался спасти не только Людовика XVI; позднее он, по словам его друга Куртуа, пытался помочь побегу королевы. Герцогиня Шуазель, жена герцога Шуазеля, бывшего первого министра Людовика XV, доставила необходимые средства. Дело провалилось, по словам Куртуа, только потому, что в последний момент королева не пожелала покинуть Тампль одна: она хотела увезти также своих детей. Неопровержимое доказательство того, что Дантон был последней надеждой роялистов, дает нам журнал шведа Ферзена, близкого друга королевы Марии-Антуанетты. В августе и сентябре 1793 г., когда Ферзен и австрийский посланник Мерси-Аржанто, эмигрировавшие в Брюссель, узнали, что королеву отделили от дофина, и что ее препровождают в Консьержери, они видели только одно средство спасти ее раньше, чем она предстанет перед Фукье-Тенвиллем: воздействовать на Дантона через посредство богатого банкира Дериба, который дал уже взаймы большие суммы денег Людовику XVI в момент его бегства в Варенн. Дериб принялся за дело. Он написал Дантону и поехал в Париж в начале сентября. Брильянты, взятые у французского посланника Семонвилля во время его проезда через Вальтелин, должны были послужить для оплаты предприятия²⁸. Но было уже слишком поздно. Дантон пал; в Комитете общественного спасения звезда его померкла, и начиная с 5 сентября уже господствовал эбертизм. Королева не была спасена. Известно, что Дантон не одобрял процесса королевы, подобно тому, как не одобрял процесса жирондистов, и что он оставил Париж и уехал в Арси-сюр-Об в начале октября под предлогом поправления здоровья, но может быть и в виде протеста. Когда союзники весною 1794 г. предприняли мирное наступление, чтобы свалить всю ответственность за продолжение военных действий на революционеров, они опять-таки думали воспользоваться для своих целей Дантоном. Тот же самый агент Питта, Майлз, с которым агент Дантона Ноэль вел переговоры во время процесса короля, писал 5 января 1794 г. французскому посланнику в Венеции, которым в это время был сам Ноэль, прося его предупредить Дантона, что английское правительство готово начать переговоры с французским правительством: «Сообщите немедленно мой адрес Дантону и просите его указать мне город в Швейцарии, где я мог бы побеседовать с ним по вопросу о мире». В другом письме он прибавляет, что если Дантон не может передвигаться, ему следует только послать доверенное лицо в Лондон, и он примет его в собственном своем доме: «Я уже позабочусь о том, чтобы устроить ему свидание с министром», т.е. с Питтом.

Но Майлз действовал в согласии со своим правительством (письмо герцога Лидсского, 20 января 1794 г.). Замечательно, что письмо Майлза было сообщено Ноэлем Дантону. Мы видим, таким образом, что кампания дантонистов за мир соответствовала желаниям английского правительства.

Современники были уверены, что Дантон оказывал услуги английской политике не бесплатно. В депеше нашего посланника в Лондоне Лалюцерна от 29 ноября 1789 г. есть слова, касающиеся Дантона: «Я сказал (герцогу Орлеанскому, имевшему тогда чрезвычайную миссию в Лондоне), что в Париже есть два англичанина, — один по имени Дантон и другой по имени Паре²⁹, которых некоторые подозревают в том, что они состоят специальными агентами английского правительства... Я не знаю, предпринимались ли меры для расследования, находятся ли в самом деле эти лица в Париже». Когда эта депеша была написана, известность Дантона не распространялась еще за пределы его квартала. Посланник не знал даже его имени, которое было раскрыто ему полицией: замечательно, что он думал, что Дантон англичанин. При его аресте в жерминале в бумагах Дантона было найдено письмо, адресованное министерством иностранных дел (Foreign Office) банкиру Перрего с поручением уплатить значительные суммы некоторым лицам, названным инициалами, в награду за услуги, которые они оказали Англии, разжигая страсти в клубе якобинцев и заставляя их принимать крайние меры.

Для того чтобы письмо, интересующее Дантона лично, могло очутиться у него, оно должно было быть ему передано Перрего. По некоторым признакам весьма вероятно, что этот документ и был сообщен присяжным Революционного трибунала в совещательной комнате, чтобы заставить их преодолеть последний колебания.

Когда агент Питта Майлз узнал об осуждении Дантона, он в письме к Ноэлю от 11 апреля 1794 г. писал: «Дантона больше нет. На основании личного знакомства с этими четырьмя лицами я давно предсказывал его падение, как торжество Робеспьера. Дантон в феврале 1793 г. стремился к регентству. Я знал тогда от самих заинтересованных лиц, что он помог въезду во Францию нескольких роялистов. Его не считали неподкупным».

В это же самое время американский посланник в Париже, Гавернер Моррис, писал в Вашингтон 10 апреля 1794 г.: «Дантон всегда думал, и это составляло его несчастие, что система народного управления во Франции нелепа, что чернь слишком невежественна, слишком непостоянна, слишком испорчена, чтобы создать администрацию, основанную на законности, привыкшую повиноваться; ей нужен господин. Он был слишком необуздан в удовлетворении своего честолюбия и слишком слаб, чтобы добиться высшей власти. Притом он скорее стремился к приобретению большого состояния, чем к славе».

Эти свидетельства лиц, занимавших высокое положение и потому бывших в курсе событий и не заинтересованных в этом деле, должны быть отмечены историей.

Дантон пал главным образом по обвинению в заговоре против республики, в сношениях с ее врагами. Не подлежит сомнению, что заговор действительно существовал.

Старый друг Дантона, министр внутренних дел Гара, говорит в своих мемуарах, что Дантон сам поверял ему свои тайны, вернувшись из Арси, вызванный в столицу скандалом Индийской компании Речь шла не более, не менее, как о гибели революционного правительства и о восстановлении монархии.

По словам Гара, Дантон предполагал посеять раскол в Комитетах, вызвать их обновление и, если он потерпит неудачу в Конвенте, уничтожить их одним насильственным актом. Затем, придя к власти, Дантон решительно повернул бы направо и заключил бы мир. Он отменил бы республиканскую конституцию, вернул бы богатым их влияние, разрешив им отмену максимума. Он вернул бы эмигрантов и ликвидировал бы революцию, заключив договор со всеми ее врагами. Реставрация произошла бы не в 1814 г., а на 20 лет раньше. Внимательное изучение поведения Дантона и его друзей в последние месяцы их жизни ясно указывает, что Гара говорил правду. Надо заметить, что он очень симпатизирует Дантону.

Чтобы доказать, что все произошло бы так, как ему говорил Дантон, я могу только отослать читателей к третьему тому моей Revolution francaise, где я вкратце нарисовал ту страстную и макиавеллистскую борьбу, которую вели Дантон и его друзья с правительством в самый критический момент террора.

* * *

Я об очень многом распространялся, и все же я далеко еще не все сказал. Я полагаю, что вел свои исследования sine irae et studio, без гнева и без ненависти.

Почему бы я стал относиться с ненавистью к памяти Дантона? В том возрасте, когда я кончал свое учение, ему воздвигали памятники. Я изучал историю по книгам, которые прославляли его, и только мало-помалу, после долгого и упорного труда, я освободился от целой массы заблуждений, которые были мне внушены. Никто не скажет, чтоб тернистый путь, по которому мне пришлось идти, особенно содействовал моей карьере. Но я полагал, что истина имеет свои права, и я решительно стал доискиваться ее. Я высказал здесь свое глубокое убеждение, основанное на двадцатипятилетнем труде, против которого я все еще жду возражений.

Робеспьер, Сен-Жюст и все современники судили правильно. Все те люди, главой которых был Дантон, были только беззастенчивыми людьми. Они стремились только к личным выгодам, готовые из-за наживы погубить революцию и Францию. Они погубили бы республику и отечество, если бы восторжествовали над честными людьми.

Но у многих может возникнуть еще последнее возражение: каким образом почти через сто лет эти рыцари без страха и упрека, так справедливо осужденные, могли ввести в заблуждение честных писателей и истинных республиканцев?

Во-первых, писатели, которых я назвал, не были учеными, искушенными в деле применения научных методов. Они были введены в заблуждение серьезным характером защиты сыновей Дантона; они не умели проверить их цифры и отнестись критически к их утверждениям.

Затем они находились под личным влиянием человека, занимавшего высокое положение в министерстве народного просвещения, Арсена Дантона, бывшего учеником Мишле в Нормальной школе, ставшего главой министерства народного просвещения в кабинете Вильмена и кончившего свою карьеру в качестве главного инспектора университета при Наполеоне III. Очень гордый своим именем и дальним родством с великим революционным трибуном, Арсен Дантон проявил редкое упорство в деле его реабилитации, очень хорошо поставленном благодаря его положению в министерстве народного просвещения и его связям с писателями.

Наконец, позитивистская школа, по странному заблуждению, выбрала себе предшественника в лице одного из членов клуба кордельеров, беззастенчиво стремившегося только к личной наживе. Как бы он был удивлен, если бы мог видеть себя награжденным этим интеллектуальным потомством! Позитивистская школа, к которой принадлежали доктор Робине, Пьер Лаффит, Антонен Дюбост, оказала огромное влияние на формирование тех государственных людей, которые создали Третью республику.

Прибавлю еще, что в 1880 г. обстоятельства были благоприятны для этой реабилитации. Это была эпоха освобождения от влияния клерикализма, когда от Робеспьера отвернулись потому, что казалось, что он недостаточно ревностно выступал против религии. Это было также после войны 1870 г.; от Дантона в памяти сохранились только эффектные фразы, грубый патриотизм; его рассматривали сквозь призму Гамбетты. Наконец, «моральный порядок» победил только с помощью объединения всех тесно связанных республиканских сил. Дантон, который считался со всеми партиями и служил им, Дантон, который постоянно протягивал руку жирондистам, казался символом республиканского объединения, необходимого для победы.

Историки — только люди, они испытывают на себе бессознательное давление обстоятельств и той эпохи, в которую они живут. Они переносят в прошлое неправильные аналогии с настоящим. Эта ошибка при изучении истории революции встречается чаще, чем во всякой другой истории, потому что история революции больше возбуждает страсти различных партий, которые ищут в ней оружие для своей полемики.

Рассматривая эту проблему, я в свою очередь старался отвлечься от всяких соображений, чуждых науке. Политика не имеет никакого отношения к истории, заслуживающей этого имени. Не история должна искать в политике вдохновения и подтверждения, а скорее, наоборот, политический деятель, если он искренен, должен следовать указаниям истории.

Представительный режим, подобный режиму Франции, имеющий только видимость демократии, режим, при котором народ раз в четыре года опускает в урну клочок бумаги и голосует за тех, которые на следующий день с презрением отворачиваются от него, — этот так называемый демократический режим покоится только на честности, на совести избранных. Если избранный предает избирателей, все рушится. Всеобщее избирательное право заслуживает насмешки, потому что оно не сумело еще завоевать референдум, которым наши соседи-швейцарцы пользуются уже более пятидесяти лет.

Нет двух понятий о честности, честности личной, которую ни во что не ставят, с одной стороны, и честности общественной, с другой стороны, которая одна только необходима; есть только одна честность. И если из истории Дантона можно извлечь какой-нибудь урок, то именно этот урок. И в настоящее время, пожалуй, не бесполезно об этом напомнить.