60.
Таким-то образом, желая выставить Робеспьера в его истинном свете, как поистине исторический характер систематического и убежденного фанатика, вначале действовавшего под впечатлением политической и социальной аберрации и отчаянного зверства в конце, я тщательно разыскивал в течение целой зимы тончайшие нити, еще существовавшие и имевшие связь с этим лицом, чтобы найти таким путем не условную, а истинную и сокровенную правду об этом трибуне, свергнутом с диктаторства 9-го термидора, в день, о котором Бонапарт, знавший и посещавший этого тирана Комитета общественного спасения, говорил во время своего пребывания на острове св. Елены: «Это был судебный приговор, но без следствия». Острота очень смелая, но вполне верная.
Я узнал случайно, что одна из дочерей столяра Дюпле, с улицы Сент-Оноре, проживала еще в улице Турнон под именем г-жи Леба; что она была живым преданием семьи, оказавшей в своем доме Робеспьеру такое задушевное и такое продолжительное гостеприимство, с самого приезда в Париж аррасского депутата для присутствия в Учредительном собрании и до его смерти, причем вместе с ним погибли жена и часть семьи его хозяина, и сам этот хозяин.
Я добился того что попал в дом госпожи Леба, этой наивной и страстной свидетельницы частной жизни Робеспьера, этого живого и горячего протеста против клеветы (так как клевещут и на преступление) историков революции.
Я встретил в госпоже Леба библейскую женщину времен Вавилонского пленения, удалившуюся от житейской суеты в верхний этаж нищенского жилища, живущую своими воспоминаниями, окруженную портретами членов своей семьи, рассеянной 18 фрюктидора, своих сестер, из которых красивейшая должна была сделаться женою Робеспьера, самого Робеспьера в элегантных костюмах, в которых он с гордостью появлялся для контраста с куртками, красными шапками и сабо, – отвратительными знаками отличия, гнусной лестью якобинцев равенству и нищете черни. Великолепный портрет пастелью, в настоящую величину, Сен-Жюста, этого Барбаросса террористов, Антиноя якобинцев, красовался в запыленной золоченой раме на стене между пологом постели и дверью, – предмет культа воспоминаний молодой девушки о самом увлекательном из учеников трибуна смерти.
Молодая девушка сделалась женою, матерью, вдовою; она постарела годами и лицом, не сохранившим в чертах былой красоты, но и не носившим признака старости и дряхлости. Выражение лица ее, сосредоточенное, грустное, но отнюдь не смущенное, придавало ее резким чертам какую-то окаменелую неподвижность постоянно одной и той же мысли, одного и того же чувства, – мысли отвлеченной, чувства упорного, хотя отнюдь не злого.
Она встретила меня со спокойной уверенностью, заранее предупрежденная поэтом Беранже о том, что я не разделяю ее политических убеждений и что я пришел не для того чтобы льстить ей или предать ее, а единственно с целью ознакомиться возможно ближе, из ее рассказов, с эпохой, явлениями и лицами, которые она пережила, которых встречала, знала близко в повседневной обстановке, когда забывают надевать маски перед домашними свидетелями даже люди, всегда играющие комедии перед публикой.
Я повторил ей то же, что сказал по этому поводу Беранже: «Я явился к вам не как сторонник террора или реабилитатор воспоминаний, которые вы чтите. Боже сохрани! Я сын роялиста, роялист сам по рождению и воспитанию, по традициям во времена юности; если бы Робеспьер не умер, не было бы в живых моего отца и вся моя семья пала бы жертвой его системы обновления Франции путем истребления. Но я хочу внести в историю общества личную честность и добросовестность, изобразить действующих лиц, смотря на них не сквозь призму лести и предрассудков, а нарисовать их собственные черты. Нужно отдавать справедливость даже тому, что заслуживает порицания, и если добродетель случайно примешалась к преступлениям человека, заслуженно внушающего ужас врагам и жертвам, не должно отрицать возможности такого чудовищного, но часто встречающегося в жизни соединения; должно только с честной искренностью отделить эту добродетель от порока и сказать, «Это было добродетелью, а это преступлением; а это преступление и добродетель – человеком». Вот в каком настроении инстинктивного отвращения к вашему кумиру и профессионального обязательного беспристрастия историка я пришел просить вас поделиться вашими воспоминаниями. Поделитесь ими со мною, или откажите мне в этом, согласно представлению, какое у вас сложится обо мне; я отнесусь с одинаковым уважением как к вашему доверию, так и к молчанию, и или вернусь к вам еще раз, или удалюсь навсегда, не настаивая ни на чем».
Моя откровенность встретила со стороны госпожи Леба лучшую оценку, нежели могла бы встретить расчетливая лесть ее чувствам. Мне были разрешены свободный доступ в ее уединенное убежище и право сколько угодно перелистывать страница за страницей живую книгу ее неисчерпаемых и страстных воспоминаний обо всех внутренних и внешних подробностях частной и общественной жизни Робеспьера. Все, что я привожу в «Жирондистах» об аскетическом, уединенном, трудолюбивом, целомудренном и так сказать отвлеченном образе жизни кумира якобинцев и народа, есть дословный рассказ госпожи Леба. Мне принадлежит только слог и выводы.
61.
Сен-Жюст тоже играл большую роль в этих воспоминаниях. Мне кажется, что до выхода замуж за Леба юная дочь предпринимателя Дюпле, квартирного хозяина Робеспьера, мечтала сделаться женою молодого красавца-проконсула, этого сеида Магомета с антресолей, когда революция завершится наконец тою сентиментальной пастушеской идиллией, которую мечтали установить Сен-Жюст и его учитель на месте уравненных неравенств и упраздненных эшафотов. Потому что в сущности таково было их намерение. Его встречаешь во всех секретных бумагах и во всех разговорах при закрытых дверях, за столом матери барышень Дюпле. Каждый раз, когда в нашей беседе упоминалось имя Сен-Жюста, голос госпожи Леба делался мягче, выражение лица нежнее, и глаза ее, полные пережитого энтузиазма, переносились от портрета к небу, как немой упрек ему за то, что оно допустило, чтобы топор 1794 года пресек какую-то сладкую мечту вместе с головой этого ангела-истребителя, воплотившегося в двадцатисемилетнем проскрипторе.
«История жирондистов». Т. 4. Критика.
Труд этот впервые увидел свет за несколько месяцев до начала Революции 1848 года, в ходе которой сам Ламартин сначала был вознесен к вершинам власти, возглавив Временное правительство Второй Республики, а затем – события повернулись таким образом, что под сомнение оказались поставлены многие из тех принципов, которые представлялись ему – как и многим другим участникам республиканской оппозиции времен короля Луи-Фидиппа – незыблемыми… В адрес Ламартина посыпались упреки в том, что он чересчур сочувственно представил в своем труде Робеспьера (много позднее Ромен Роллан скажет в послесловии к последней из своих «Драм Революции» о «благородных домыслах» Ламартина»), – да и сам автор писал впоследствии, что после того как увидел тень Робеспьера на баррикадах июньского восстания, писал бы о нем иначе. Именно поэтому, предпринимая полтора десятилетия спустя переиздание «Истории жирондистов», Ламартин и счел необходимым сопроводить текст, оставленный без изменений, обширной «авто-критикой», объясняясь и оправдываясь перед своими читателями – прежде всего добросовестностью историка. И читать эти авторские размышления ничуть не менее интересно, чем саму «Историю»…
Однако та же история знакомства Ламартина с Элизабет Леба предстает несколько иначе, рассказанная со слов ее сына и на основе представленных им бумаг другим историком, Стефан-Полем:
Прежде чем «История жирондистов» вышла отдельным изданием, главы из нее были опубликованы в журналах, после чего Ламартин получил от своего коллеги, профессора Института Филиппа Леба, пространное письмо, в котором тот говорил о гневном возмущении своей матери при чтении страниц, посвященных частной жизни Робеспьера и семейству Дюпле, – добавляя, что вместо того чтобы заниматься домыслами, можно было бы порасспросить живых еще свидетелей. Именно после этого Ламартин и попросил Беранже познакомить его с мадам Леба. За описанной им сценой последовала передача ей для замечаний и уточнений соответствующих частей текста (Стефан-Поль приводит большие фрагменты текста, исправленные со слов Элизабет, – и при этом обращает внимание, что поскольку в другие части текста, не прошедшие так сказать Бабеттину цензуру, соответствующие изменения внесены не были, получилось, что в итоге Ламартин противоречит сам себе. Более того, к моменту написания «Критики» многое из рассказов Элизабет Леба он успел позабыть – иначе не объяснить тех ошибок в описании судеб членов семьи Дюпле, которые допущены уже в этом позднем тексте…
Передает Стефан-Поль и недоумение профессора Филиппа Леба по поводу того, что пишет Ламартин о чувствах, которые по его мнению Бабет питала к Сен-Жюсту… Кто их рассудит… Поэт имеет право на домысел – а историк? – И в каком качестве Ламартин пишет свою «Критику» – в качестве поэта, историка, политика?.. – И ведь в конце концов историю приобретения портрета Сен-Жюста Ламартин поведал еще в 1847 году со слов самой Элизабет Леба!
El.